Василик В.В. Происхождение канона (Богословие, история, поэтика). — СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2006

Василик В. В. Происхождение канонаТексту этой книги предпосылается отзыв великого русского ученого и мыслителя, члена-корреспондента Российской Академии Наук Сергея Сергеевича Аверинцева на диссертацию «Проблема происхождения канона как гимнографического жанра», легшую в основу данной книги. Возможно, некоторые читатели удивятся, увидев вместо традиционного предисловия отзыв на кандидатскую диссертацию. Однако причиной такого, безусловно, диссонансного жанрового несоответствия является диссонанс жизненный, трагическое для русской науки и культуры событие — безвременная кончина Сергея Сергеевича в марте 2003 года. Предполагалось, что именно он станет автором предисловия к будущей книге «Происхождение канона». Однако человек предполагает, а Бог располагает. Поэтому было решено хотя бы отчасти осуществить первоначальный замысел о предисловии, пусть даже в виде отзыва.
Только потеряв С. С. Аверинцева, мы почувствовали его значение и огромную ценность каждого его слова, каждой его строчки. Публикуемый ниже текст обладает глубинным, сущностным характером: стоит отметить хотя бы выход на контекст, называемый «большим временем», разработку вопроса о генезисе той или иной специальной формы христианской культуры в зависимости от навыков обращения со словом как таковым, проблему рецепции различных жанров, в частности взаимосвязь проповеди и аккламации и т. д. Достаточно сказать, что этот отзыв прямо или косвенно повлиял на ряд идей, изложенных в книге, представляемой вниманию благосклонного читателя. Во многом благодаря ему она получила не только историко-филологическое, но и философско-культурологическое и богословское измерение.
Существует и другая причина для публикации этого документа: он является эталонным не только с точки зрения академической науки, но и человеческой теплоты. Как настоящий ученый и учитель, Сергей Сергеевич радовался любым росткам научной мысли и творчества и заботливо взращивал их. Никогда не забуду, с какой доброжелательностью в далеком уже 1991 году он, академик, принимал меня, тогда еще студента IV курса филологического факультета, смотрел далеко не совершенные переводы «О церковной иерархии» Дионисия Ареопагита и X гомилии патриарха Фотия и выражал сочувствие моим переводческим начинаниям. При встречах на научных конференциях и симпозиумах у него всегда находилась минута, чтобы ответить на вопрос, дать совет. Когда в сентябре 2001 года Сергей Сергеевич Аверинцев взялся оппонировать моей диссертации, он был уже тяжело болен, однако, несмотря на болезнь и множество неотложных дел, он не отказался от этой дополнительной нагрузки. Думая о нем, всегда вспоминаешь слова Руставели: «Зло мгновенно в этом мире, неизбывна доброта». Перефразируя слова Шекспира, скажем: «он христианин был, христианин во всем» — и в науке, и в жизни. Он посвятил себя служению Логосу — Божественному и его слабому отражению — человеческому. В нем действительно исполнялись слова Христа: «Познайте Истину, и Истина сделает вас свободными» (Инн. 8:32). Эта сыновняя свобода пронизывает все его сочинения и прежде всего фундаментальную монографию «Поэтика ранневизантийской литературы», в подцензурных советских условиях явившую русскому читателю не только «дух высокий византийства», но и красоту и силу христианской культуры, Логос, воплощенный в истории. Не только для меня, но и для многих русских людей личность и творчество С. С. Аверинцева являются путеводной звездой. Автор выражает надежду, что публикуемый ниже текст станет продолжением традиции, заложенной С. С. Аверинцевым.

Скачать djvu: YaDisk  Сервер
 2,2 Mb - 600 dpi - 308 с., ч/б текст,  оглавление
 Скачать pdf:  YaDisk
 8,2 Mb - 600 dpi - 308 c., ч/б текст,  текстовый слой, оглавление

 СОДЕРЖАНИЕ

Предисловие     5
«Проблема происхождения канона как гимнографического жанра: однопеснец и двупеснец — ранние стадии формирования канона»    С. С. Аверинцев  7
Введение     16
Глава I. История однопеснца     55
О песнях в Книге пророка Даниила     56
Влияние песней из Книги пророка Даниила на Новый Завет. Литургия Апокалипсиса     60
Однопеснец в Апокалипсисе     66
Однопеснец в гомилии Мелитона Сардского «О Пасхе»     74
Преданафоральное последование в книге «Завет Господа нашего Иисуса Христа»     81
Великое Славословие и его связь с Песнью трех отроков. А. История первой части Великого Славословия     85
Б. «Сподоби Господи». История второй части Великого Славословия     103
Однопеснец в тропарях Авксентия     116
«Гимн Троице» из Оксиринхского папируса № 1786 как возможный однопеснец     127
Глава II. К истории однопеснца и двупеснца: папирус John Rayland’s Library №466 и его значение     135
Двупеснец из папируса John Rayland’s Library № 466. Тропари на «Благословите»     136
Тропари на «Величит». Ирмос «Высшую Херувимов»          171
Тропари на «Величит». Их содержание и модель     182
Литургический контекст функционирования двупеснца     188
Глава III. Греческие и грузинские двупеснцы. Пути возникновения двупеснца     197
Двупеснец JR 466 и Вознесенский канон     197
Двупеснец JR 466 и Канон Фоминой недели     203
О древнем двупеенце в составе Благовещенского канона     206
Двупеснец Великого Вторника     220
О древних однопеенцах и двупеснцах в составе полных канонов первой редакции Иадгари     227
Двупеснцы в Иадгари как независимые произведения     228
Однопеснец на Песни Богородицы и проблема происхождения двупеснца     238
Заключение     253
Список сокращений, принятых в настоящем издании     262
Литература     264
Приложение I. Двупеснцы из Иадгари     281
Приложение II. Тропари на «Величит» (Adideni)     290
Приложение III. Св. Иоанн Дамаскин. Канон на Пятидесятницу     299

«ПРОБЛЕМА ПРОИСХОЖДЕНИЯ КАНОНА КАК ГИМНОГРАФИЧЕСКОГО ЖАНРА: ОДНОПЕСНЕЦ И ДВУПЕСНЕЦ-РАННИЕ СТАДИИ ФОРМИРОВАНИЯ КАНОНА»

Отзыв на кандидатскую диссертацию В. В. Василика.

Очевидно, что тема диссертации принадлежит к кругу тем, особенно важных для исторического понимания укорененности такой относительно поздней формы, как гимнографический жанр канона, в начальной поре становления христианской литургической культуры. Ее актуальность — в самом серьезном смысле этого слишком часто профанируемого слова — состоит не в последнюю очередь в том, что она предполагает опыт осмысления ряда накапливавшихся из десятилетия в десятилетие материалов, масса которых давно требует такого осмысления, однако до сих пор его не получала. (Заметим, что в накопление этих материалов внес свою лепту и сам автор диссертации). Уже здесь — внутренняя необходимость такого рода работы, диктуемая общей ситуацией в науке. А если мы обратимся к тому контексту, который М. М. Бахтин называл «большим временем», необходимость эта становится еще более очевидной. Когда-то подъем научного критицизма, покончив с наивной презумпцией ничем не нарушаемого континуума традиции от самых истоков церковной жизни, своим полемическим задором неизбежно стимулировал преувеличенно жесткую фиксацию поздних дат, начиная от которых научно корректно говорить о той или иной специальной форме христианской культуры, — в числе многого, многого другого и о жанре канона; в наше время к числу важных desiderata научного взгляда на историческую реальность относится восстановление на ином, уже не наивном уровне здравого чувства исторического континуума, прослеживаемого в постепенной подготовке становления этих форм весьма издавна, в пределе —от самых начальных времен христианской традиции.
Такой постановкой вопроса последовательно определено построение диссертации.
Введение начинается с общей характеристики канона, а затем движется через обстоятельный обзор истории изучения византийской гимнографии к формулировке задачи работы, состоящей в изучении «протоканона», т. е. предшествовавших канону и подготовивших его «эмбриональных форм».
Глава I посвящена истории простейшей из гимнографических форм, подготовивших становление конструкции канона, так называемого однопеснца. История этого становления прослеживается с самых новозаветных времен, с особым вниманием к литургическому измерению Апокалипсиса; затем следует подробное рассмотрение гимнографического фрагмента Мелитона Сардского, преданафорального последования в сирийском литургическом памятнике III в., известном как «Книга Завета Господа нашего Иисуса Христа», а также Великого Славословия. Эти ранние тексты имеют именно благодаря своей хронологической локализации особое значение для концептуальной задачи диссертации. Однако последующий период, образующий как бы временной зазор между ранней эпохой и моментом формирования жанра канона как такового, тоже по-своему важен: необходимо показать, что линии традиции не прерывались. В этом значение памятников V в. (тропарей Авксентия), также подвергаемых обстоятельному разбору. В целом глава представляет очень большой интерес. С моей точки зрения, ее основная концепция сохраняет свое значение также и в том случае, если мы применительно к таким случаям, как, скажем, фрагмент Мелитона, усумнимся в дефинитивной доказательности тезисов относительно его литургической функции. Вообще говоря, ни усиленная ритмичность текста, ни определенные парадигмы ассоциативного сочетания компонентов богословского понятийнообразного языка сами по себе не являются специфичными для литургико-гимнографических жанров и постольку едва ли могут выступать как их бесспорные приметы; достаточно вспомнить примыкающие к «азианской» традиции ранневизантийские гомилетические произведения вроде тех же проповедей многократно упоминаемого в диссертации Василия Селевкийского. (В конце концов, само различие между речитативным проговариванием проповеди и речитативным распевом песнопения в ту пору могло быть несравненно меньше, чем привычно воображать нам… Однако это сомнение в жанровой характеристике мелитоновского фрагмента, если вдуматься, работает не столько против названной концепции, сколько на нее; мы можем ощутить, до какой степени становление гимнографических жанров вроде кондака было укоренено в весьма широком объеме раннехристианских текстов с различной жанровой природой.
Хотелось бы специально отметить убедительные соображения в пользу особой «структурообразующей» роли, которая принадлежала в становлении канона аккламации-припеву «хвалим Тя, благословим Тя».
Глава II, продолжая последовательную реконструкцию исторического процесса становления жанровой формы канона, переходит к более поздней поре, как бы заполняющей собой промежуток между эпохой, рассматривавшейся в главе I, и временем дефинитивного оформления жанра канона. Внимание концентрируется прежде всего на самом старом из известных двупеснцев, сохранившемся на папирусе VI или VII в. (John Railand’s Library, 466). В дальнейшем особое значение приобретает широкое привлечение грузинского материала. Должен честно признать, что в ряде пунктов полемики автора диссертации с В. М. Лурье здесь и далее я лично не имею собственной позиции и склонен считать вопрос открытым; однако я ощущаю себя ближе к взглядам В. В. Василика в споре о чтении ὑψιλωτέραν [τῶν Χερουβίμ] — как ввиду его доводов, так и просто потому, что ὑψιλωτέραν есть lectio difficilior. Убедительными представляются также аргументы против чтения μεγάλειον в «Душеполезном повествовании аввы Софрония». Хотелось бы отметить как удачу анализ символической структуры тропарей на «Благословите». При попытке связать наречие ἀδιαφόρώς с афтартодокетическими спорами все же необходимо было оговориться, что в данном контексте оно относится к «нетленности» не Тела Христова, но девства Богородицы, так как гипотетическая связь между темами, касающимися первого предмета, может быть только чисто вербальной, никак не смысловой.
Глава III продолжает тему предыдущей, выясняя присутствие однопеснцев и «потенциальных двупеснцев» в составе канонов, и соответственно озаглавлена: «Греческие и грузинские двупеснцы. Пути возникновения двупеснца». Такой подход дает возможность реконструировать, хотя неизбежно гипотетические, однако достаточно убедительные и весьма конкретные пути становления конкретных песнопений на основе более ранних. (С удовольствием отмечаю превосходный эквиритмический перевод четырех стихов из Григория Назианзина, — хотя здесь мне трудно согласиться с обозначением типично дидактического, написанного характерным для этого жанра анакреонтическим семисложником «Увещания к деве» этого автора как гимна).
Заключение подводит итоги, набрасывая в сжатом тезисном изложении последовательную и непрерывную историю эволюции «эмбриональных форм» будущего канона.
Особняком стоит заключительный вывод: ключевыми в становлении канона «были не литературные факторы, а религиозные и литургические — необходимость общего участия в богослужении, которая дала толчок созданию припевов, а затем и тропарей, отражавших упование Церкви и ее богословие, ее триадологическое и христологическое видение». То, что гимнография Церкви per definitionem не может быть пространством самоцельной литературной игры, автономного самосуществования литературных форм как таковых, само по себе настолько очевидно, что, разумеется, ни у кого не вызовет возражений, но как раз поэтому едва ли нуждается в специальной констатации. С другой стороны, однако, остается фактом, что действие достаточно сходных литургических и вероучительных факторов порождало в рамках различных литературных культур (скажем, от Сирии преп. Ефрема до Милана св. Амвросия) примечательно разнствовавшие результаты, которые зависели все же от разных навыков обращения со словом как таковым. Кстати говоря, здесь я позволю себе вспомнить сказанное мною выше в связи с тезисами главы I: хотя мне трудно согласиться с непреложностью доводов в пользу богослужебной функции фрагмента Мелитона, мне представляется весьма симптоматичной (и в этом смысле, как я уже сказал, работающей на основную концепцию диссертации) его стилистическая окраска, действительно гомологичная литургическим песнопениям. Ни один знаток византийской гимнографии не станет возражать против решающей роли богослужебных и вероучительных факторов становления гимнографических жанров, и внимание, которое последовательно уделяется им в диссертации, абсолютно оправдано. Но для действия литературных факторов, специфичных для той или иной культуры слова, в данном случае грекоязычной, остается достаточно места и внутри строго функционального церковного обихода. Тому есть достаточно примеров из самых различных эпох: так, раннесредневековая латинская переработка Акафиста Пресвятой Богородице и последовавшие прямые и косвенные отражения этого текста в западных гимнографических текстах вносят отличия в основном не за счет иного функционального или (за некоторыми поздними исключениями) доктринального подхода, но по требованию иного — «латинского» — вкуса; а когда много позднее святитель Димитрий Ростовский перерабатывал для возможного православного употребления латинскую
католическую молитву «Anima Christi», он опять-таки не нашел необходимым осуществлять какие-либо смысловые изменения, зато весьма много сделал для «византинизации» ритма фраз, для внесения того, что о. Павел Флоренский называл «православным вкусом». Это весьма показательно. Историко-литургический подход, с одной стороны, внимание к разновидностям литературных культур и традиций, с другой стороны,— два направления аналитической работы, которые никоим образом не исключают друг друга и которые едва ли стоит друг другу противопоставлять.
Отдавая дань диспутальным обязанностям роли оппонента, сознаюсь, что доводы автора не убедили меня в том, что семь чаш гнева Божия в Апокалипсисе можно рассматривать прямо — хотя бы и «с определенной долей осторожности» — как символ евхаристический. Все-таки Евхаристия — это Евхаристия, и возможность для грешника причащаться в суд и осуждение себе не отбрасывает с точки зрения христианского сознания никакой онтологической тени на нее самое. Случаи ветхозаветного употребления лексем с корнем ברך с противоположным значением (3 Цар. 21:10, 13; Иов. 1:5) сами по себе остаются в пределах архаических языковых казусов вроде знаменитого «sacer esto» в Законах Двенадцати Таблиц (ср. также суеверные эвфемизмы вроде «Эвменид» или «Понта Эвксинского»); едва ли случайно, что в обеих ветхозаветных книгах такое словоупотребление свойственно грешным и неразумным язычницам, и уже поэтому его трудно связать с таким серьезным богословским контекстом, как слова апостола Павла о греховном вкушении от Чаши евхаристической. Последнюю по самой сути невозможно сравнить с чашей Илии в еврейском пасхальном седере и приравнять к чашам гнева Божия. Числу «7», как и другим символически знаменательным числам, вполне приличествует иметь симметрически противоположные функции, амбивалентные коннотации, но самой евхаристической Чаше такая амбивалентность по самой сути дела не приличествует.
Следующие мои слова не полемичны и представляют лишь замечание по ходу дела. Автором проводится сопоставление между литургическим припевом «Тебе поем… », с одной стороны, по сироязычной версии «Завета Господа нашего Иисуса Христа», с другой — по известной каждому византийской версии, в связи с чем упоминается, что византийскому «Тебе благодарим» соответствует сирийское «Тебе исповедуемся». В этой связи приходит на память, что в сирийском языке, как в еврейском и арамейском языках, лексика благодарности имеет (как русское слово «признательность») этимологическую связь с идеей «знания» / «признания» (сделанного благодеяния) и постольку с идеей «исповедания» (корень הרי). Все мы привыкли к тому, что в псалме 117 (118) еврейское ליהוה הודו«благодарите/славьте Господа» по-славянски вслед за Септуагин-той поется «исповедайтеся Господеви»; ср. также «Cofitemini Domino» в соответствующем месте Вульгаты. Это — казус, постоянно возникающий на границе между семитской и греко-латино-славянской языковыми сферами.
В числе ранних употреблений формулы «Царь небесный» можно наряду с апокрифическим «Откровением Иоанна» отметить «βασιλέυς ἐπουράνιος» в Первом послании Климента Римского (гл. 61).
Автором предлагается текстологическое исправление Χριστός Ἰησοῦς «согласно более традиционному порядку» на Ἰησοῦς Χριστός. Поскольку в Новом Завете встречаются оба варианта, порядок «Иисус Христос» приходится признать не столько более традиционным, сколько более обычным; но тогда вступает в силу старое правило текстологии, которое велит предпочитать lectio difficilior. Основному ходу рассуждений в работе это не наносит урона: стих песнопений все равно определяется силлабикой, не тоникой.
Отмечу несколько погрешностей в мелочах. Моим старомодным представлениям о филологическом узусе не соответствует время от времени практикуемое цитирование древних текстов не по книгам, главам и параграфам, а по
номерам страниц порой случайно подвернувшегося новейшего перевода. Это не просто погрешность против научного «этикета», это весьма непрактично и нечеловеколюбиво, поскольку читающий работу коллега отнюдь не обязан иметь под рукой тот же самый перевод, да еще в том же самом издании! Автором оставлен без исправления искаженный порядок арамейских слов в цитате из Книги Даниила (Дан. 4:37), возникший в результате перехода части цитаты с одной строки на другую, когда присущий цитате порядок литер справа налево действует в контексте обратного порядка. Перевод «τόν τέταρτον ἐν καμίνῳ πυρὸς εὒρισκόμενον» как «обнаруженного четвертым в пещи огненной» неясен, даже двусмысленен (как если бы некто «четвертый» его «обнаружил»), не говоря уже о стилистической неуместности на фоне преизобилующих в работе церковнославянских оборотов (лучше было бы, скажем, «обрет[ав]шегося»). Разумеется, «νότα παρέχω» из новооткрытого акростихического гимна нужно было перевести «передаю плечи [на раны]», никак не «даю плечи». В ряде случаев, напротив, перевод удачен; к сожалению, никак не оговариваемый переход в переводах цитируемых текстов от церковнославянского к русскому и обратно ослабляет впечатление даже от несомненных переводческих удач.
Следовало бы давать для всех псалмов, имеющих различные номера в масоретском тексте и в тексте Септуагинты, двойную нумерацию, имея в виду не только зарубежных коллег, но и внутренний момент работы — присутствующие в ней отсылки к иудейской практике «галлелей».
Частные замечания нисколько не мешают мне в заключение выразить, во-первых, убежденность в том, что диссертация заслуживает искомой степени, во-вторых, радость о том, что после десятилетий действия атеистических табу научная работа в подлежавших этим табу областях так быстро возродилась и ведется рядом исследователей, среди которых вполне заслуженное место занимает и автор диссертации, на уровне, соответствующем наиболее строгим мировым стандартам. Слава Богу, сегодня на родине Скабаллановича, Дмитриевского и Н. Д. Успенского их труды получают продолжение; это само по себе многого стоит.
12.XI.2001
С. С. Аверинцев доктор филологических наук, член-корреспондент РАН

Запись опубликована в рубрике Поэтика с метками . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий