Колесов В.В. Древнерусский литературный язык. — Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1989

В монографии последовательно и критически изложены ключевые проблемы истории древнерусского литературного языка как результата общекультурных и языковых схождений народно-разговорного языка и старославянских текстов. В качестве иллюстраций приведены наблюдения над языком многих жанров древнерусской письменности. Образование современного литературного языка показано как диалектически противоречивый процесс многовековой истории русского языка. Особое внимание уделяется языку и стилю таких мастеров древнерусского литературного языка, как Кирилл Туровский (XII в.), Епифаний Премудрый (конец XIV — начало XV в.), Аввакум Петров (XVII в.).
Для филологов-русистов, специалистов в области средневековья и читателей, интересующихся историей русского языка.

Скачать djvu: YaDisk 
3,4 Mb - 300 dpi - 296с., ч/б текст,  оглавление
Скачать pdf: YaDisk  7,7 Mb - 300 dpi - 296с., ч/б текст, текстовый слой, оглавление

ОГЛАВЛЕНИЕ

Введение — стр. 3

Часть первая. ТЕКСТ — ЯЗЫК

Глава 1. Притча — сказание — стр. 16
Глава 2. Слово — поучение — стр. 32
Глава 3. Молитва — плач — стр. 41
Глава 4. Житие — поучение — стр. 62
Глава 5. Хождение — исповедь — стр. 73
Глава 6. Повесть — сказание — стр. 84
Глава 7. Послание — наставление — стр. 101
Глава 8. Судебник — грамота — стр. 115
Выводы и результаты — стр. 130

Часть вторая. ЯЗЫК —СТИЛЬ

Глава 1. Синтагма речи и формула языка — стр. 136
Глава 2. Преобразование формул в тексте — стр. 148
Глава 3. Развитие исходных формул — стр. 156
Глава 4. Разрушение формул и расширение текста — стр. 164
Глава 5. Епифаний Премудрый и «плетение словес» — стр. 188
Глава 6. Принципы организации текста — стр. 216
Глава 7. Преобразование текстообразующих компонентов — стр. 239
Глава 8. Семантика стилистических форм в истории
литературного языка — стр. 259
Выводы и результаты — стр. 273

Заключение — стр. 278

Сокращения — стр. 282
Словари — стр. 282
Литература и источники — стр. 282
Указатели — стр. 291
Ключевые слова формул и синтагм — стр. 291
Тексты — стр. 293


Введение

Во все времена проблема литературного языка — проблема социальная и культурная; древнерусский литературный язык не является исключением.
Долгие споры относительно того, лежит в основе современного русского литературного языка церковнославянский или русский язык, с научной точки зрения являются беспредметными и по сути, и по содержанию, и по ссылкам на авторитеты. В последнем случае особенно.
В истории вопроса сложилась традиция противопоставлять точки зрения А. А. Шахматова и С. П. Обнорского на образование и развитие русского литературного языка. Однако по многим фактам известно, что Шахматов просто разделял традиционное для его времени мнение о церковнославянской основе литературного языка (поэтому оно и «абстрактно, не исторично»— Якубинский, 1953, с. 281){{ Литературу и источники см. в конце книги.}}, а в собственном исследовании приближался к точке зрения, теперь связываемой с именем Обнорского (ср.: Мещерский, 1981, с. 57). В своих университетских лекциях он вообще говорил не о церковнославянском языке, а о «церковном языке», «церковной письменности», о возможности «непосредственного воздействия живого произношения на письменную передачу русскими писцами церковных памятников» (Шахматов, 1908, с. 227; ср. с. 229—230 и др.). Это постоянное взаимодействие развивающейся устной речи и традиционной формы письменных памятников и составляет процесс истории русского литературного языка. Таково, действительно, не абстрактно типологическое, а историческое представление о происхождении и развитии русского литературного языка, соответствующее теории познания.
С. П. Обнооский сначала также исходил из положений своего учителя, но углубленное изучение источников привело его к принципиально новой концепции (Обнорский, 1946); история литературного языка изучена им систематически и исчерпывающе по всем уровням системы, он пришел к выводу, что основой современного литературного языка, его ядром, импульсом к постоянным творческим изменениям в нем всегда являлся народный язык, система естественного языка. Все споры и диспуты последнего полувека связаны с интегрирующей силой этой концепции, которая показала, что литературный язык и язык литературы, историческое понимание и национального языка, и нормы — не одно и то же и что подмена понятий грозит увеличением спекуляций на эту тему. Только такая точка зрения, завершающая длительный период развития русистики, объясняет, почему, несмотря на искусственно и последовательно сохраняемую цельность церковнославянского языка, мы в конце концов получили три разных литературных языка восточных славян, и каждый из них определяется своими особенностями, связанными с его специфическим национальным развитием; почему из всех трех языков именно русский воспринял столь обширную сумму формальных славянизмов — в связи с великодержавными устремлениями Московской Руси XVI в. Сама проблема литературного языка формируется исторически как цепочка причин и следствий, и ни в один из моментов литературный язык не может выступить как законченная цельность: его целостность — в становлении.
Гипотеза Обнорского — продолжение и развитие теории Шахматова в новых исторических условиях, когда на основе углубленного изучения русских говоров (начатого Шахматовым) и исторического развития русского языка стала ясной действительная значимость церковнокнижных текстов в формировании русского литературного языка. Расширялся и объект изучения: для Шахматова это в основном фонетика и грамматические формы, тогда как для Обнорского — грамматические категории, семантика, стиль. В последние годы эта точка зрения основательно аргументирована (Филин, 1981; Горшков, 1984) и не нуждается в защите. Альтернативы нет. Да трудность и не в том, что за последние десятилетия накопилось множество взаимоисключающих точек зрения на предмет изучения, не говоря уже об источниках и методах изучения литературного языка. Сложность в том, что сам материал очень трудно поддается изложению: многоликий, разносторонний, он не укладывается в линейную последовательность слов и предложений, а средств «объемного» его представления пока нет. Сложность и в том, что большинство работ по этому вопросу представляют собой либо частные описания памятников, языка авторов, отдельных особенностей такого языка, либо спекулятивные рассуждения на тему о древнерусском литературном языке, для которых сам материал — только иллюстрация, не всегда точная и обычно случайная, той или иной особенности древнерусского текста (или языка). В этом смысле равны последователи как номиналистической, так и «реалистической» точек зрения. Роковым образом изучение проблем средневековья постоянно возвращает нас к тем гносеологическим метаниям, которые свойственны были самому средневековью. У некоторых создается иллюзия, будто уже сам термин «диглоссия» дает основания полагать, что и само явление диглоссии было свойственно древнерусской культурной среде; в этом они «схожи» со средневековыми реалистами, признававшими реальное существование отвлеченных понятий (Колесов, 1986а).
Тенденции средневекового реализма явно прослеживаются и в современной науке, которая творит реальности посредством терминотворчества. Между тем применительно к нашей теме простой историко-предметный разбор понятия «литературный язык» показывает, что за ним не кроется никакого реального содержания в смысле предметности (см.: Колесов, 19866).
Термин «литературный язык» по своему происхождению оказывается связанным с понятием «литература», а в этимологическом его понимании — «основанный на литере», т. е. на букве, собственно, письменный язык. Действительно, средневековый литературный язык — только язык письменности, собрание текстов литературного назначения. Все остальные признаки литературного языка вытекают из этого абстрактного определения через термин и потому кажутся логичными и понятными. Многообразные термины, наслоившиеся на предмет изучения, представляют собой, собственно, только попытку выйти из порочного круга формальной логики: признаки понятия почитать за признаки не существующего объекта, а объект определять через те же признаки понятия. Литературный — нелитературный, письменный — устный, народный — культурный (даже культовый, в последнем случае вообще много синонимов), обработанный — необработанный, а также многозначные и потому неопределенные по значению — система, норма, функция, стиль. Чем больше таких определений (которые по видимости как будто уточняют наше представление об объекте), тем больше опустошается понятие «литературный язык»: введение каждого последующего из них настолько увеличивает содержание понятия, что сводит его объем до пределов ничтожности.
Теоретическое языкознание создает свои мифы на принципах логики — и потому совершает логические ошибки. Проблема литературного языка — несомненно, историческая проблема, поскольку и категория «литературный язык» — конкретная историческая категория. Литературного языка как такового когда-то (и притом сравнительно недавно) не было — и литературного языка в скором времени также не будет, поскольку в принципе не останется никаких других форм коллективного общения на родном языке, кроме литературной нормы как осознанной системы языка. Это ли не доказательство его исторической предельности? Если вообще решать вопрос с позиций материалистической диалектики, мы должны рассмотреть проблему литературного языка в исторической перспективе, и притом по возможности в полном объеме, в совокупности всесторонних связей его с другими языковыми объектами, и определить его признаки в становлении, развитии, стабилизации, стараясь понять сущность этого явления в его конкретном проявлении.
О социальной и материальной основе литературного языка в его развитии, о стилистических сферах и функциональных его разновидностях мы высказались достаточно ясно (см.: Колесов, 1986а, с. 22—41; 19866, с. 3—11; Динамика, 1982, с. 7—22, 51—74). Исторически сложилось так, что «культурные» формы национального языка всегда создавались в столкновении диалектных, функциональных, стилистических вариантов; только в этом случае возникала тенденция к нормализации, т. е. постепенной нейтрализации первоначально различающихся типов фиксированных в письменном виде текстов. Это давало стимул для дальнейшего развития живого русского языка, соотнося его с изменениями других языков культуры. Один пример: упрощение системы склонения и преобразование глагольных форм стремительно происходили у славян, имевших развитые литературные языки, тогда как окраинные славянские системы долго сохраняли архаические структуры; здесь нет прямого влияния греческого языка, а влияние церковнославянского заключается лишь в том, что, вбирая в себя все архаические формы как признак высокого стиля, он избавлял от них разговорный язык, повышая его способность к изменениям.
Из многих существующих в науке определений наиболее приемлемым кажется определение литературного языка как функции национального языка; следовательно, литературный «язык» — литературная разновидность употребления русского языка, а не самостоятельный язык (Горшков, 1983). Такое понимание литературного языка лежит в русле русской научной традиции и определяется историческим подходом к проблеме литературного языка. Одновременно оно объясняет развитие разных сфер «культурного говорения», оправдывая существование самого термина «литературный язык» — поскольку последний и в самом деле является типичной формой существования народного (национального) языка, а не речью в узком смысле слова. Исторически происходило вытеснение разговорных форм все более совершенствовавшимися «культурными» формами языка; отбор языковых форм по мере развития структуры родного языка и составляет содержание этого исторического процесса. Фонетический, морфологический, синтаксический, лексический уровни системы, развиваясь неравномерно и в зависимости один от другого, только в определенной последовательности и с разной степенью интенсивности могли поставлять материал для отбора средств национальной нормы; до завершения этого процесса некоторое время и с разным успехом в качестве своеобразных «подпорок» использовались формы близкородственных языков или семантические кальки с развитых литературных языков (прежде всего с греческого). Как сама культура является фактом интернациональной жизни, так и сложение национальных литературных языков является результатом интернациональных устремлений известного народа.
Норма как динамический процесс есть выбор инварианта на основе многих вариантов, выработанных системой в ее развитии; таков в общих чертах механизм порождения современной для языка нормы посредством выявления на каждом уровне стилистически немаркированного «третьего лишнего» (Колесов, 1974); стилистически маркированные элементы создают в своей совокупности стиль.
Как ни сходны по своим проявлениям стиль и функция, они различаются, и притом весьма существенно, поскольку отражают разные точки зрения на объект: стиль может проявляться в границах одного жанра или одной функции, это — правило выбора из многих вариантов, тогда как функция системна, дана как целостность уже сформированных инвариантов. Поэтому в отношении к стилю можно говорить о количестве расхождений, о том, что является высоким, что — низким применительно к каждому отдельному стилистическому варианту, а о функции так говорить нельзя. Даже то, что какое-то явление присуще как нейтральный элемент стиля сразу нескольким функциональным уровням, позволяет выступать этому элементу каждый раз в определенном стилистическом ранге; например, флексия в формах типа катерá в разговорном, литературном или специальном употреблении получает разную стилистическую характеристику.
При изучении системы (языка) мы идем от единиц к их структурному единству и функции (и это целое в системе структурных отношений семантически всегда больше составляющих его частей), а при изучении стиля (литературного языка)—наоборот, и целое определяет функцию составляющих его единиц; последним, между прочим, и объясняется столь живой интерес к глобальным проблемам истории языка («двух литературных языков», множества их типов, литературного языка как языка литературы и как культурного языка, языка культа и т. д.).
В законченном виде категория «литературный язык» в резное время определялась по различным признакам. Указывались нормативность, стилевая дифференциация, отсюда и многофункциональность (используется в разных сферах деятельности), а также литературная обработанность, общеобязательность (нарушения осуждаются) и традиционность (стабильность нормы). Если принять все эти признаки так, как они присущи современному литературному языку, возникает опасность исказить историческую перспективу в понимании развития литературного языка.
По негативным признакам литературный язык — не язык литературы, а средство интеллектуальной деятельности человека; не застывший стандарт, а норма; он не обязательно поливалентен в данной культурной среде, но стремится к этому. Следовательно, литературный язык — всегда некое усреднение узуса, совокупность устоявшихся и общепринятых языковых тенденций развития. Национальный литературный язык не допускает со стороны ничего, что противоречило бы системе или с ней не согласовывалось бы, но свободно открывает путь тому, что в самой системе логически и фактически уже вызрело, хотя не облеклось еще в соответствующую форму и не получило стилистически ясной маркировки. Изучение такого рода влияний также составляет историю русского литературного языка. Поэтому литературный язык и есть категория историческая. Собственно говоря, в каждую данную эпоху литературный язык — это одна из возможных точек зрения на систему родного языка в отношении его коммуникативной целесообразности и прагматической ценности.
Таким образом, не одна норма является основным признаком литературного языка в его развитии, не всеобщность его употребления, не «обработанность мастерами», не жанровая поливалентность, хотя, конечно, все это важно для функционирования литературного языка. Историческая изменчивость форм проявления всех указанных признаков — свидетельство их вторичности по отношению к сущности литературного языка. Основным признаком литературного языка является отношение к литературе (объем которой постоянно расширяется в связи с изменением интеллектуальных сфер деятельности), что вызывает исторически обусловленные формы литературной обработки языка; письменность предстает как выражение нормативности. Сказанное определяет различные проблемы в изучении литературного языка: филологические, общекультурные и социологические; на долю собственно лингвистических проблем остается немногое: изучение истоков литературного языка и его функционирования на уровне единиц языковой системы.
В средние века образность и интеллектуальная форма познания совпали, исторически это был этап развития образной (не понятийной) стороны слова. Поэтому важны все сферы деятельности; не только художественная литература, но все жанры обеспечивали интеллектуальный тонус средневековой книжности: и деловой, и народно-поэтический, и всякий иной жанр одинаково авторитетен каждый в своей сфере. Только преодолев ограниченность древнего образного мышления, выраженного в слове, народ получает образность как форму художественного творчества. Невозможно навязать новый тип мышления, минуя формы народного языка, а в исследовании — исходить из воспринятого («чужого», «книжного» и т. д.) как из опорного элемента культурного языка: то, что с высоты сегодняшнего дня нам кажется маркированным как высокое и престижное, в те времена воспринималось как одна из форм необходимой вариации языка, одна из возможных и притом для большинства не самая главная.
Содержание истории литературного языка разные исследователи понимали по-разному: как историю его норм, системы, стилей, жанров, функций или текстов.
Литературный язык пришел к нам в виде текстов. Первыми текстами были переводы и собственные — записи и переработки фольклорных произведений или родовых преданий.
Теория перевода в период средневековья была основным содержанием филологии. В книге Св. Матхаузеровой (1976) изучение искусства слова начинается именно с изучения теорий перевода. Даже начетничество средневековой культуры есть свойственная такому взгляду на литературу устремленность к тексту (синтагме) в его противопоставлении языку (парадигме).
Первые переводы зависели от оригиналов и были в основном пословными; при попытках переложить общий смысл текста с одного языка на другой не принималась во внимание специфика самого славянского языка; был важен именно смысл, а не форма, которая могла варьироваться. Формальный и семантический синкретизм древнеславянского слова требовал этого, поскольку в контексте каждая словоформа Есегда определенна по смыслу, а синтаксическая конструкция и грамматическая форма ее эксплицируют этот смысл формально. Отсюда обилие калек, неясность и невыразительность первых переводов, неточность в выражении форм.
Текст отражал мировосприятие и мировоззрение, он создавал конструктивные образцы мысли и чувства. Все последующее развитие языка и литературы состоит в том, что постепенно из семантической определенности текстового воплощения слова воссоздается определенность и законченность языковой парадигмы. В исследованиях Л. С. Ковтун (1963, 1975) показано, как в последовательности развития средневековой лексикографии отражены этапы осознания и выделения лексем и их форм: сначала символическое значение чисто текстовых единиц в их синтагменном соединении (толковники, символики), затем контекстно связанные значения отдельных слов (двуязычные словари, в которых контекст всегда важнее лексической ценности отдельного слова), и только с XVII в. — узколексическое значение слов на основе развития новых редакций азбуковника.
Процесс становления русского литературного языка представляют иногда как сумму последовательных включений народно-разговорных элементов в структурную ткань церковнославянского языка. В результате этого внутренне противоречивый и сложный процесс оказывается обедненным и упрощенным.
Между тем у нас имеются источники, которые позволяют взглянуть на дело с иной стороны, с точки зрения древнерусского книжника, как бы изнутри той общественно-политической, идеологической и социальной борьбы, которая велась вокруг идеи литературного языка на национальной основе, — так называемые азбуковники. Оказывается, многократные попытки создать литературный язык на русской основе предпринимались с конца XV в., но эти попытки подавлялись официальной властью и церковью, поэтому два века постоянной полемической борьбы, подспудной работы средневековой интеллигенции, постепенного развития новых жанров и художественных исправлений литературы, редакторской правки обветшавших книжных переводов, установления синонимических рядов из слов разного происхождения (но приемлемых для определенного жанра средневековой литературы), тщательная перепроверка всего лексического запаса, накбпленного поколениями авторов, переводчиков, правщиков, редакторов, переписчиков, — все это привело к неожиданному результату во второй половине XVII в., когда русский литературный язык предстал в традиционных формах церковнославянского языка, но внутренне свободным от архаических форм, устаревших слов и искусственных грамматических категорий, составлявших суть этого языка. Новая литература не могла развиваться на основе такого языка. В азбуковниках можно найти подробные сведения о путях самобытного развития русского литературного языка, постепенного и подспудного, по неотвратимого в своей предопределенности. Авторитетность нового литературного языка возникла не в открытой борьбе с архаическим стандартом, а в соответствии с формами общественной жизни XVI — XVII вв. — путем постепенного вытеснения архаики в результате конкретной практической работы над текстом (литературно-художественным и деловым). В таких жанрах, как азбуковник, происходила нейтрализация первоначально несопоставимых элементов старого и нового языков.
Попав в азбуковники целиком, в переработанном виде или в извлечениях, каждый раз определяясь общественными, культурными или религиозными симпатиями автора или переписчика, грамматические, логические, философские, стилистические и другие сведения постепенно сплавлялись в единую систему новой лингвистической теории, которая в каких-то своих глубинах постоянно отталкивалась от народного языка. Сам живой язык не был тогда предметом специального изучения, поскольку составлял общий фон, на котором происходила унификация нового типа книжного — церковнославянского — языка, но именно национальная культура и национальный язык генерировали новые идеи и открытия, новый взгляд на принципы кодификации (о роли азбуковников в этом процессе см.: Ковтун, 1975; Колесов, 1984).
Не неосознаваемая еще система языка, а конкретная ситуация по-прежнему оставалась опорой языкового общения; таков извечный прагматизм средневековой культуры вообще, которая, будучи культурой вербальной по сути, еще не открыла язык как самостоятельный объект изучения. Нормирующим фактором в таких условиях оставалась введенная извне форма, развившая свои образцы в литературном тексте.
Тексты обладали особой системой и иерархией представления, в том числе ритмом, разрушив который, нельзя было не править весь текст. Форма слова определяла пределы варьирования; строгая, раз навсегда установленная соразмерность слов и гармония форм создавали рамку синтагм. Теперь хорошо известно концептуальное отношение средневековья к тексту как форме выражения идеологии и знания, оно определяется в противопоставлении к возникавшему в XVII в. новому пониманию текста (Матхаузерова, 1976а): текст как откровение, без критического его осмысления (истинность текста проверяется не развитием познания и не сравнением с другими текстами, а постоянным воспроизведением); в символическом истолковании отрицается метафора (ей соответствует символ), статическое пространство текста как бы раздваивает восприятие времени («вечное» — «тленное»), без сравнений и уподоблений, т. е вне иерархии степеней.
Вслед за Р. Пиккио (1973) основными характеристиками средневекового письменного языка следует признать достоинство и норму. Достоинство (dignitas)—не внешний престиж, который был свойствен и деловым документам, а именно способность возвещать боговдохновенную истину. Проблема достоинства связана с идеологически важными принципами языка (Якубинский, 1953, с. 85 сл.). Но средневековая норма ничего общего с современным представлением о норме не имеет; нормативен образец, т. е. обладающий идеологическим достоинством текст. В концепции Р. Пиккио норма и определяется достоинством, а это значит, что нормы в этом смысле у делового языка не было; положение спасало средневековое представление о том, что норма — это образец, т. е. текст, а не парадигма или отдельное слово. Различие между языками для средневековых филологов заключалось в различии их лексики и семантики, разницы между самими грамматическими системами языков они не видели (Отвиновска, 1974, с. 31). Это критерий стилистический, а не языковой, потому что преобразование текста посредством использования данных языка не есть столкновение двух языков. Распределение слов и их значений не имело отношения к средневековой норме, поскольку не создавало текст, но порождало его вариации. Суть дела не в форме, ко юрой различались «языки», а в направлении семантического развития языка и культуры. Различные образцы-тексты в разное время выполняли эту функцию, т. е. внедрили в сознание и сохраняли семантику новой культуры, тогда как опорным стволом такого ветвления всегда оставался народный язык. Теория «открытого текста» (Д. С. Лихачев) как основы пополнения культурной информации опирается на динамический импульс родного языка.
Таким образом, история литературного языка изучает текст как форму использования системы языка в создании функционально оправданных стилей; в результате возникает норма в исторической последовательности се проявлений: как образец- текст, затем как узус привычного употребления и только в конце концов как обязательный стандарт. Система языка организует структуру, стиль речи определяет ее функцию, но только норма порождает стандартные правила их совместного и постоянного взаимодействия.
Важно уяснить проблемы анализа текстов. Степень их сохранности, принадлежность к жанрам, характерные черты стилей приобретают особое значение.
Советские медиевисты многое сделали в изучении жанрового своеобразия и поэтических средств средневековой литературы. Установлено, например, что относительна устойчивость так называемых первичных жанров (повесть, сказание, плач, слово и т. д.); жанры постоянно видоизменялись в составе больших, сборного характера памятников. Памятник не является замкнуто цельным, неизменным текстом. Это открытая для дальнейших преобразований система, которая изменяется в связи с социальными потребностями общества. Жанр как форма и воплощает надобность в новой функции языка и стиля. Так, существенный признак летописей как памятника литературного языка состоит в том, что кроме книжного и народного типов речи в результате своеобразного их усреднения появились необходимые условия для кристаллизации норм среднего типа (Ларин, 1975, с. 207). Не совсем верно видеть в летописном тексте «смешение нескольких норм» (Ворт, 1977, с. 253), поскольку нормативный образец выдают не жанр летописи, а составляющие его тексты.
Важность «анфиладных» (по выражению Д. С. Лихачева) жанров древнерусской литературы невозможно переоценить, поскольку они создавали естественные условия для сближения разнообразных по происхождению языковых средств и вырабатывали те самые нейтральные формы, без которых иевозможно создание литературной нормы. Возможность объединения нескольких первоначальных жанров в общую систему показывает близость их друг к другу и предел соотношения между разными по функциональным характеристикам жанрами. Жанры, не способные к интеграции в рамках памятника, на самом деле связаны с другими, параллельными стилистическими системами.
Интенсивное увеличение числа жанров в древнерусской литературе, по-видимому, объясняется естественным ростом социальных функций литературы, потому что каждый жанр представляет собой соответствующую репрезентацию литературного текста в отношении определенной, исторически обусловленной формы социальной деятельности.
Важно при этом, что «новые жанры образуются по большей части на стыке фольклора и литературы» (Лихачев, 1972, с. 13; Еремин, 1966, с. 203—204); в конфликте различны; речевых стихий элементы разного происхождения в предела.; общего жанра становились стилистическими вариантами общего литературного языка.
Относительную устойчивость первичных жанров определял характер жанра с устранением авторского «я», типом литературного стиля и предпочтительности форм языка (Лихачев, 1967, с. 56—57, 71). Важнейшие жанры древнерусской литературы называли неоднократно, но конечного списка их нет; вот самый краткий перечень жанров, в котором различаются и отчасти совпадающие жанры (Прокофьев, 1975, с. 31): повесть, сказание, притча, беседа, плач, поучение, слово и т. д. Некоторые из них безусловно обозначают один и тот же жанр, поскольку по средневековому обычаю в основу их номинации положены разные признаки одного жанра. Притча как «небольшое эпическое повествовательное произведение, в котором абстрагированное обобщение носит назидательный характер» (Прокофьев, 1975, с. 33), безусловно связана со сказанием (сказъ означает ‘истолкование’) хотя бы потому, что «действие притчи логически конструируется… для выражения нравственной идеи» (там же, с. 33), которую и следует раскрыть тем или иным образом и прежде всего средствами языка. Плач также безусловно связан с молитвой (о которой редко говорят историки литературы). Поучение — слишком общий термин, поскольку оно было основным составным компонентом и беседы (учительного слова), и торжественного слова.
После работ Д. С. Лихачева, посвященных древнерусским устным жанрам типа «посольских речей», и исследований лингвистов С. П. Обнорского, Б. А. Ларина, Ф. П. Филина стало несомненным, что в древнерусской литературе функционально целесообразными являлись и устные жанры; теперь в этом не сомневаются и наиболее объективные зарубежные исследователи (см.: Ворт, 1984, с. 240 сл.). Такие жанры развивались на основе наддиалектных форм речи и рано вступили в соревнование с новыми, заимствованными формами литературной речи.
Основным элементом текста-образца, которым пользовались средневековые писатели, создавая новый текст, были речевые формулы; эти формулы оказались еще стабильнее, чем сами жанры, которые они обслуживали в течение нескольких столетий; таким формулам в пашей книге будет уделено особое внимание.
Вычленяя, а затем иерархически выстраивая ряды литературных формул как образцов речи жанра и произведения в целом, мы получаем достаточно ясную структуру средневекового текста. Стабильность формулы определялась широкими возможностями варьирования составлявших ее словесных форм; стабильность жанра, в свою очередь, определялась значительным варьированием составлявших его формул. Стабильность текста памятника также зависела от творческих возможностей варьирования жанров и их функционального наполнения. В этом соотношении нет ни субординации, ни иерархии, ни иной зависимости уровней текста; таков принцип свободного расширения текста, присущий средневековой литературе, и этот принцип также станет предметом изучения в книге.
Таким образом, в русской культурной среде постепенно возникает и совершенствуется компактный способ хранения информации— не в бесконечном накоплении одномерных единиц языка, а в иерархии стилей и жанров, в которой каждая единица языка (например, слово) как знак текста стала проявляться в связи с ее смыслом в системе.
Здесь не ставится задача исчерпывающего изучения языка отдельных произведений — это дело специальных монографических исследований. Основная цель книги — на типичных образцах показать общее направление в развитии формул, текстов, жанров древнерусского литературного языка и причину произошедшего в XV в. расхождения его на «два литературных языка». Преимущества такого способа аргументации обсуждаемых в работе положений очевидцы: всегда можно продолжить сравнение приведенных здесь образцов, расширяя тем самым материальную базу изучения объекта, или извлечь дополнительную информацию из уже представленных текстов, поскольку из-за краткости изложения они не анализируются исчерпывающим образом.
Общие результаты исследования в тезисной форме суммированы в заключении. Следует помнить, что выводы эти основаны на многих трудах представителей ленинградской филологической школы, более века изучавших историю древнерусского языка. Чтобы оттенить историческую перспективу в разработке проблемы, представлена основная литература вопроса. В книге нет прямой полемики с другими точками зрения на историю русского литературного языка, поскольку очень редко такие точки зрения основаны на филологической работе с источниками. К подобным концепциям можно будет вернуться при обсуждении проблем в продолжении этой монографии «Стиль — норма», которая является третьей частью к представленным двум в публикуемой книге. Сейчас уже недостаточно говорить только о становлении нормы как главной проблеме истории литературного языка, ибо это всего лишь конечный результат развития языка. Такая постановка задачи сужает проблему, поскольку в диалектическом развитии объекта постоянно возникали внутренние противоречия между системой языка, стилем речи (или текста) и нормой. Необходимо проследить истоки и источники, исторический фон и социальные основания того культурного явления, которое пока еще слишком общо именуется древнерусским литературным языком.

Запись опубликована в рубрике Древнеславянский с метками . Добавьте в закладки постоянную ссылку.

Добавить комментарий