вернуться
I

II

III

IV

V

У ПРЕСТОЛА ГОСПОДНЯ

«Я жизнь учил не по учебникам...»

I

Вот уже более полувека я, священник, стою у Престола Божия и молюсь о возрождении Православной веры в народе. Родился я в городе Болхове Орловской области в 1927 году, и в моей детской памяти запечатлелись 25 заколоченных храмов без крестов, с разбитыми окнами — так было у нас, да и везде в России в предвоенные тридцатые годы. В школу я пошел в 1933 году, и вот идешь мимо этих полуразрушенных церквей, видишь хулиганские надписи на стенах их, и в голове возникают вопросы: «Как же так? Что ж, так и должно быть? »
Наша семья была благочестивой, верующей, и мне, воспитанному в вере отцов, казалось, что лики святых, которые еще оставались на стенах церквей, с укоризной смотрят на меня. И я задавал отцу вопросы: «Как будет дальше?» И он отвечал: «Сынок, придет время, и Бог все расставит по своим местам».
До 14 лет я прожил без храма, но молился дома, молитвой родительской: отец, мама и сестры — все молились. Воскресений, суббот не было — была пятидневка. Это особенно ощущалось, когда наступали христианские праздники: нам было строго запрещено как-то отмечать их, тем, кто приносил в школу пасхальное яйцо или заговаривал о Пасхе, грозили исключением из школы.
Прасковья Ильинична Ермакова с детьми: Лидия, Варвара, Василий
Помню большие плакаты со стихами Демьяна Бедного, вроде: «Попа не принимаю, пошел, поп, ты вон!..» И там же на плакате в демьянобедненском изображении был «показан» служитель Православной Церкви, священник. Помню и то страшное время в феврале 1932 года, когда из нашего города гнали священников в Орел, в тюрьму.
Все это безбожье продолжалось до 1941 года. Началась война. И мы стали свидетелями трагического отступления, даже беспорядочного бегства наших войск. 9 октября 1941 года в наш город вошли немцы. Вскоре среди оставшихся жителей прошел слух о том, что собираются открыть церковь. 16 октября был открыт храм, бывший монастырский во имя святителя Алексия, митрополита Московского. Где брали святыни для вновь открывшегося храма?
Ведь все было разграблено, разорено... Люди, принимавшие участие в восстановлении Алексиевского храма, рассказывали, что ходили по закрытым храмам, собирали иконы, которые не успели уничтожить. Так нашли икону Божией Матери, чтимую, два на два метра; она была приколочена к полу, и ее топтали ногами.
Алексиевская церковь города Болхова
Часть икон принесли в церковь сами жители. Нашелся и священник. Рядом с нашим домом жил отец Василий Веревкин. С 1932 по 1940 год он отсидел в лагерях на лесоповале в Архангельской области. И перед войной вернулся домой: в городе ему никакой другой работы, кроме как выкорчевывать садовые деревья, замерзшие в зиму 1940—1941 годах, не нашлось. Я дружил с его сыном, мы вместе учились в 3-ей школе. Ровесники дразнили его: «Сын попа...»
Вот этот единственный оставшийся в городе священник и пришел совершить богослужение. Была и Чаша, достали и антиминс, облачение и книги взяли из музея, и служба началась... Мы с отцом пошли в церковь.
А ведь это трагедия для страны, для народа, что лишь вражеское, фашистское нашествие, принесшее бесконечное бедствие, позволило открыть церковь! Помню, я пришел в церковь где-то в конце года, под Николин день. Дома отец сказал:
Церковь Рождества Христова города Болхова
«Дети, пойдемте в церковь — принесем благодарение Богу». А мне было страшно и стыдно идти туда. Потому что я на себе ощущал всю силу сатанизма, меня обуял страх бесовщины, демонизма. Что же на меня так давило? То же самое, что и сегодня давит на всех тех, кто впервые идет в храм Божий.
Стыд. Стыд и страх.
Очень сильный стыд давил на мою душу, на мое сознание. И шептал какой-то голос: «Не ходи, смеяться будут! Не ходи, тебя так не учили...» И правда, 14 лет я прожил без церкви — а теперь вдруг идти?.. Я шел в церковь, поминутно оглядываясь, чтобы меня никто не видел. Напрямую идти до церкви было километра полтора. А я кругом шел, километров пять обходил, через речку — лишь бы не заметили. Мне казалось, что за мной следят одноклассники и смеются, и показывают пальцами...
Народу в храме было много, человек двести. Я отстоял всю службу, смотрел вокруг, видел молящийся народ. Но душа моя была еще далека от

ощущения благодати. В первый раз я ничего возвышенного не почувствовал... В 1941-м году я отстоял всего одну службу и больше не ходил. Нас, молодежь от 14 лет и старше, немцы ежедневно гоняли на работы под конвоем с 9 утра до 5 вечера. А дальше — комендантский час и запрет хождения по городу.
Наступил 1942 год, очень трудный: фронт отстоял от нас в 8-ми километрах. Я с родными пошел в церковь под Рождество. Стоял в переполненном храме (новый открыли, Рождества Христова, в нем помещалось до трех тысяч молящихся), и мне было удивительно видеть горячую молитву, и слезы, и вздохи. Люди, в основном женщины, были в потертых фуфайках, заплатанной одежде, старых платках, лаптях. То была молитвенная толпа, и крест
     истовый, благоговейный, которым они осенялись, молясь за близких, за свои семьи, за Родину. Это потрясло. Была настоящая глубокая молитва русских людей, обманутых не до конца, которые опомнились и вновь приникли к Богу. И вот тогда я со всей ясностью ощутил: «Небо на земле». И хор подобрался чудесный, и даже непонятный церковнославянский язык я чувствовал сердцем. То был язык молитвы, веры!
С 1942 года в редкие свободные часы я посещал храм и, быть может, впервые, ощутил Благодать Божию, хотя многого не понимал из Евангелия. И сегодня могу сказать тем, кто ныне жаждет обновления, внесения в молитвы современного житейского языка — не надо этого делать. Каждый человек, идущий в церковь, поймет намоленный язык богослужения, если он хочет понять и верить. Что касается меня, то хотя в нашей семье не было священника, я ощущал теплоту и святость храмовой и домашней молитв и не хотел бы на более «понятном» языке обращаться к Богу...
Тимофей Тихонович Ермаков (справа) во время прохождения службы
Поймите меня: молитва усваивается, чувствуется, ощущается только душой и Верой, а не умозаключениями! Сколько «мудрецов» сломали себе на том головы и других заморочили... В двадцатые годы нашего века были и среди священнослужителей мудрецы, которые желали такого «обновления» России. Но если кое-кто и заблуждался, то власть-то знала, что творила, к чему стремилась: столкнуть истинную веру с ложной и окончательно развалить Православную Церковь. И на сороковые годы был план окончательного уничтожения веры в сердцах русских людей. Но человек предполагает, а Бог — располагает. Мы получили войну, и коммунистические вожди вынужденно признали и Православие, и Церковь. Был избран Патриарх, кое-кого из оставшихся в живых епископов выпустили из заключения, стали открывать храмы, Семинарии, и в году в Москве в Новодевичьем монастыре был открыт Богословский институт.
Все это стало мне известно гораздо позже. А в те скорбные для меня, мальчишки, дни священник
отец Василий Веревкин заприметил, что я стал регулярно посещать церковь, и позвал меня в алтарь, пожалел, видя подконвойное мое положение. Летом посещал храм часто, все выходные и праздники. И видел, что народ все больше и больше идет в церковь, несмотря на прифронтовые условия и бомбежки. Люди увидели, что я выношу свечку в стихаре. И тут мои сверстники — ребята, с которыми я учился в школе, — стали надо мной издеваться: «Вот идет поп!..» И мне тогда, юному, 15-летнему, надо было выдержать град насмешек, ругани, издевок над неокрепшей душой и защищать Православие личным примером. Но я храм не покидал, несмотря на оскорбления. Твердо ходил в церковь, молился, просил Господа и Богородицу о помощи... И в крестном ходе на Пасху 1943 года я принимал участие уже в стихаре, как маленький священнослужитель.
Священник Василий Васильевич Веревкин с матушкой Варварой Николаевной. Стоят - Василий Ермаков и Василий Веревкин
Нам тогда впервые разрешили крестный ход в Пасхальную ночь — но при условии: крестный ход без свечей, для светомаскировки. На тот день, 25 апреля, был снят комендантский час, и в десять вечера отец, я, две сестры пошли в церковь, а мама дома осталась. Был теплый вечер, травка зеленела, горожане шли в храм Рождества Христова и во Введенскую церковь. Несли освящать что у кого было. У кого куры или корова оставались — делали студень из запасов. У кого яичко, мука — куличик. А кто-то просто кусок хлеба нес. И в 12 часов ночи пошел крестный ход с пасхальными песнопениями. А часов в 11 — завывание бомбардировщиков! Наши. Они в ту Пасхальную ночь летели из Тулы на Орел. И наутро мы узнали, что погибло 200 — 400 человек (кто как говорил) гражданского населения. Небо было звездное, думали: может быть, и нас захватят. Но, слава Богу, Болхов не бомбили. Хотя свист бомб мы слышали — метрах в двухстах от нашего дома в речку упали три бомбы...
Крестный ход с Тихвинской иконой во время оккупации Болхова
Летом по домам носили чудотворную Тихвинскую икону Божией Матери. Как ее принимал народ! Приходил в дом отец Василий Веревкин, служил краткий молебен. Икону поднимали — и мы под ней проходили. Это была радость, праздник для всей улицы, на которой совершался молебен. Но были и дома, которые святыню не принимали.
И все равно в моей памяти, в сердце моем запечатлелась горячая молитва русских людей. Это вдохновляло и поддерживало. Как будто Господь говорил мне: «Смотри, сколько людей верующих
   а ты смущался... Ну, что ты думал там своей маленькой головенкой, что будто бы вера погибла, что вера угасла, что русские люди — неверующие?..» Эта зарождавшаяся и укреплявшаяся во мне вера дала силы выстоять, когда для меня наступило страшное время немецкого плена.
В мае-июне с бомбежками было поспокойнее. Готовилось наступление советских войск на новом участке, немцы активно перебрасывали технику. В июле немцы стали отступать из-под Калуги,
13     июля бомбежки были с 9 вечера до 5 утра,
14   июля начался артобстрел Болхова, снаряд попал и в собор, 15-го фронт еще ближе, километрах в десяти, артобстрел усилился, пошли налеты авиации. А 16-го немцы пошли по домам — собирать молодежь в Германию...

II

16 июля я попал в немецкую облаву вместе с сестрой; в эту же облаву попала семья отца Василия Веревкина: нас гнали под конвоем на запад. В Брянске мы встретили эшелон раненых немцев из-под Ленинграда. Помню такую картину: один немец подвесил кусок хлеба на нитке: а ну-ка, прыгайте, голодные русские! И кто-то прыгал, пытаясь достать тот хлеб... А другие немцы фотографировали — на память о завоеваниях. Для них это была военная экзотика, нравы диких славян. Нет уж, думаю, не буду прыгать ни за что! Не дождетесь!
Отец Василий Веревкин
Хотя к тому времени оголодали мы сильно: неделю, считай, нас не кормили...
От Болхова до Навли (в Брянской области) нас вели под конвоем, из деревни в деревню. До середины августа гнали по Орловщине, прошли около сорока брошенных сожженных деревень.
Поля тоже выгоревшие, почерневшие от дыма пожарищ. В день проходили по 8—10 километров, часто были налеты, бомбардировки советской авиации. Гнали нас солдаты Восточного батальона — грузины, армяне, они нас охраняли. Пить приходилось из луж. Не кормили, конечно, но в деревнях отпускали на самопропитание — мы ходили по домам, искали, что оставалось из съестного: в огородах какие-то овощи, огурцы, картошку, соль. Но свобода была ограничена, далеко не убежишь: везде дзоты, там полицаи. По дороге иногда останавливались, командовали: «Туалет — айн метр!..» Это значит: по нужде можно было отойти от дороги на один метр.
Так и шли мы на запад, под Таллинн. Немецкий язык я, как и все, учил в школе, немного понимал. В конце июля остановились где-то в деревне, в христианском доме, — мы все лежим на полу, вповалку, я оказался с краю. Заходит немец, кричит: «Напоить лошадей!» Отвечаю ему по-немецки: «Я слепой...» А он меня сапогом по спине — и ушел...
Из Навли на платформе перевезли под Брянск, а потом отправили на запад. Народу — больше трех тысяч, 60 багажных, «телячьих», вагонов по 60 человек. Впереди и сзади — пулеметы с немцами. Пленных ничем не кормили, только в Брянске дали буханку на 8 человек. Дней десять ехали по маршруту: Витебск — Даугавпилс — Таллинн. В углу вагона отгородили кусок — ни встать, ни сесть. Все в одной куче: Вася Веревкин с семьей, я, сестра — все из Болхова. Однажды наверху, на полке заснул — и упал вниз. К счастью, обошлось без травм... Хотя опасностей хватало. Партизаны постоянно минировали железную дорогу. До нас был эшелон — немцы у нас отрезали 50 танков и везли к себе. Под Шахово эшелон партизаны подорвали, и когда мы ехали по восстановленной дороге, стоял сладкий запах мертвечины...
В сентябре сорок третьего мы попали в лагерь Палдисский в Эстонии и пробыли там до середины октября. В лагере было около ста тысяч человек, среди нас, лагерников, была высокая смертность от голода и болезней. Но нас поддерживало Таллиннское православное духовенство: в лагерь приезжали священники, привозили приставной Престол. Для узников концлагеря это было духовное подкрепление. Люди причащались, была торжественная служба. Богослужение совершал светлой памяти почивший священник Михаил Ридигер, отец нынешнего Патриарха Московского и всея Руси Алексия II.
С ним приезжал ныне здравствующий архиепископ Таллиннский и всей Эстонии Корнилий. Тогда он был просто псаломщиком. И я здесь понял, что не только у нас, в краях наших орловских, так молились.  
Священник Михаил Ридигер в Таллинском соборе 1948 г.
Все, приехавшие из Петергофа, Пушкина, Красного Села (лагерь был большой, все мы там были вместе), все молились ипели, и явственно ощущалась благодать Божия. У меня была иконка Спасителя (она до сих пор цела), которой отец успел благословить меня с сестрой моей Лидией. И я в лагере ставил ее на камень и молился, как Серафим Саровский. Ну, как уж молился? Ничего не знал. Своими словами: «Господи, помоги мне выжить в это страшное время. Чтобы не угнали в Германию. Чтобы увидеть своих родителей...»
Таллиннское духовенство обратилось к немцам с просьбой — отпустить священнослужителя и его семью. А немцы уже были не те немцы, что в начале войны. И вот на Покров, 14 октября 1943 года, освободили отца Василия Веревкина, его семью — отпустили в Таллинн. Отец Василий под шумок сказал, что и мы — его семья, а про родство, слава Богу, не спрашивали. Поэтому вместе с батюшкой и его женой, матушкой Варварой Николаевной, его сыновьями Василием и Владимиром освободили также и нас с сестрой Лидией, и Виталия Солодова, Болховского соседа по улице.
В Таллинн мы приехали в солнечный день, поселились на квартире Марии Федоровны Малаховой, духовной дочери отца Михаила Ридигера (ее брат, сестра и племянница были репрессированы в 40-е годы советской властью). И, оставив свои пожитки, я сразу пошел в церковь Симеона и Анны. Там сидели на стульях и тихо молились около двадцати русских эмигрантов. Был я изможденный, голодный, чуть не падал от ветра. В храме принес молитву благодарения Божией Матери за свое освобождение. И для меня начался новый, духовный образ жизни. В это время я сблизился с Алешей Ридигером. Они жили рядом с Симеоновской церковью. Алеша был младше меня на 2 года. Мы с ним вместе звонили в храме, помогали на службе. Я видел истинных священников, слушал их проникновенные проповеди. Архиепископ Нарвский Павел приблизил нас к себе, вместе с Алексеем мы стали у него иподьяконами. Посещали с Владыкой храмы города, где я укрепился в красоте Православия.
Я получил доступ к христианской литературе и окунулся в богатство духовных ценностей, заключенных в книгах, которые мне давали читать. Тогда я впервые узнал, что был на Руси угодник Божий Серафим Саровский. Всех нас, конечно, интересовала судьба России, нашей Родины — какой она явится после войны. Я стал вести дневник, он у меня сохранился, делал разные выписки о духовной жизни, наставления, особенно о пути России и русского народа. И мы молились, веря, что золотое время возвращения народа к вере наступит. До конца войны я был иподьяконом у Владыки Павла и одновременно работал на частной фабрике. 22 сентября 1944 года город Таллинн был освобожден советскими войсками. Кругом стал слышен русский говор, русская речь... Приход наших войск церковь встретила колокольным звоном — это было после праздника Рождества Божией Матери.
Собор св. благоверного великого князя Александра Невского в Таллине
После освобождения я был мобилизован и направлен в штаб Краснознаменного Балтийского флота. Но в свободное время, а оно было, оставался прихожанином собора Александра Невского в Таллинне и выполнял самые разные обязанности: звонаря, иподьякона, прислужника. И так до конца войны. Дни Победы 1945 года — пасхальные, над городом звучал благовест. Русский человек в этих труднейших обстоятельствах своего бытия возвращался на круги своя — к Православию, в Церковь — и здесь получал поддержку, утешение и наставление. И мы верили, что в жизни России начнется новая эра — эра возрождения национального самосознания. Но до этого было еще далеко.

III

Продолжу рассказ. 25 июня 1945 года я подал прошение, желая вернуться домой, на Родину, к родителям, которых потерял на два года. Получив документы как участник войны, вместе с сестрой я прошел допросы Таллиннского НКВД. Две недели нас допрашивали, но дали все-таки справку на выезд. И 10 июля 1945 года на Таллиннском вокзале нас с сестрой провожало семейство отца Михаила Ридигера и другие знакомые. Я земно поклонился им за то, что спасли в трудное время...
Семья Ермаковых
Теплой июльской ночью я уже входил в родной дом. До калитки не дошел — махнул через забор. Мама с Варенькой спали в сенцах, не ожидали нашего приезда. Отец вышел: «Дети мои!..» — обнял нас и заплакал. Проговорили всю ночь в радости встречи... Я у мамы спрашиваю: «Как ты верила, что нас не расстреляли? Что мы не погибли?..» Она ответила просто: «Я чувствовала материнским сердцем, что вы живы...» Вот какова внутренняя связь родителей и детей! Не зря говорится: «Материнская молитва со дна моря достанет...» Отец — человек крепкой воли. Когда нас угнали, он каждый день ходил по дороге, по которой увели нас с сестрой. Его молитвы помогли нам выжить в фашистской неволе. Но неизвестность в судьбе детей подорвала его силы. Он быстро сгорел. Умер в 1946 году...
А я, как домой-то вернулся, утречком раненько поспешил в храм Рождества. Помолился чудотворной Тихвинской иконе Божией Матери. Я считаю Богоматерь своей Хранительницей и Заступницей. Помогла Она и на этот раз — с допросами от меня отстали, хотя уже в Болхове снова вызывали, допытывались — как оказался в Таллинне, чем в плену занимался...
Я с благословения родителей подал прошение о приеме в Московский Богословский институт. Для меня вопроса «Кем быть?» никогда не было. Внутренний голос говорил: моя цель — верить и послужить Богу. Для меня очень важно было получить родительское благословение. Был семейный совет, на котором родители сказали мне: «Иди, сынок...» Все лето 1946 года я ждал вызова, а его нет и нет. И вот уже август. Вдруг неожиданно получаю телеграмму из Ленинграда от моего друга Алексея Ридигера, ныне Патриарха Московского и всея Руси. Текст короткий: «Вася приезжай семинарию». Оставив родных, я ринулся в неизвестное будущее. Добираться было сложно: я выехал 22 августа и только 1 сентября приехал в Ленинград.
Василий Ермаков
В 5 часов утра к Московскому вокзалу подошел поезд.
Я сошел на перрон, и никто не мог мне объяснить, где же находится Семинария.
Дошел пешком до Преображенского собора, и лишь пятый встречный сказал, что Семинария находится на Обводном канале и объяснил, как туда проехать.
На приемные экзамены я опоздал. И все же меня приняли... После этого нам сказали: поезжайте пока по домам, Семинария откроется только с 1 октября. Когда в Ленинград приехали осенью — сразу за работу. Чистили храм Иоанна Богослова в Духовной Академии и Семинарии, тогда же был восстановлен иконостас, Царскосельскую икону Знамения Божией Матери привезли из Риги. Знаменская икона пережила немало: перед войной ее увезли из Пушкина сначала в Псков, потом в Ригу, только после войны вернули. И вот теперь, числа 4 или 5 октября, икону из Риги привезли на Варшавский вокзал, а оттуда — на грузовике — на Обводный канал. Мы встречали ее у дверей здания вновь открытых Духовных школ. Икону сняли с машины, мы с Борисом Воскресенским приняли ее с рук на руки и благоговейно перенесли в храм Иоанна Богослова...
Ректором был протоиерей отец Иоанн Богоявленский, а помощником — отец Александр Осипов — тот самый, что в 60-е годы, преследуя политический интерес, шумно отказался от Бога; но это позже, а в сорок шестом он верил. В нашем первом классе было около двадцати человек. Состав преподавателей был великолепный, и они зажгли в нас яркий свет глубокой веры. Это Сергей Александрович Купрессов, Константин Михайлович Федоров, братья Вознесенские — Дмитрий и Александр и др. Собрали лучших из тех, кто уцелел от тюрьмы и репрессий. Правила тогда были очень строгие: учиться только по дореволюционным изданиям, никаких новинок! Давали нам азы веры, азы Православия. Развивали память написанием сочинений.
А в октябре 1946-го, после Покрова, меня вызвали в «Большой дом». Формальный повод был — я пошел в паспортный стол прописываться в Ленинграде, там встретил инспектора НКВД, который и послал в Управление за разрешением на прописку. Но на самом деле — для дачи показаний о жизни в оккупации (это был уже четвертый допрос). Часа два меня допрашивали, задавая всё те же вопросы. «Как попал в Таллинн? Чем занимался на оккупированной территории? Кто может это подтвердить? Почему после оккупации приехал в Ленинград?» А потом мне выдали «волчий билет» — т.е. предписание в 24 часа покинуть город. И значит, они фактически выгоняли меня из Духовной Семинарии, в которую я только что поступил. Что было делать?! Кто мог мне помочь?..
Вздохнул я со скорбью в сердце и подумал: «А как же моя вера? Как же надежда служить Богу? Неужели все разрушится в один миг?!» Конечно, я тогда проявил уныние и малодушие. Но потом собрался с силами. Пошел и помолился у Царскосельской иконы Знамения Божией Матери.
 
Справка на Ермакова Василия Тимофеевича о пребывании в оккупации и концлагере
Это была та самая икона, которую в начале октября мы с Борисом Воскресенским внесли в здание Духовной Академии и Семинарии... После молитвы отдал я начальству справку. А когда пришел на другой день прощаться, мне говорят: «Вы остаетесь»... Оказалось, вопрос решился положительно, и меня оставили и в Семинарии, и в Ленинграде.

IV

Учились мы в полуразрушенном здании, во время войны здесь располагался госпиталь. Холод, карточная система, но, повторю, годы эти освящены надеждой и верой. Учителя были очень заботливы. Состав учащихся был в основном из Прибалтики: Владимир Сидоров, Анатолий Малинин, Петр Колосов, Иван Кондрашев из Вильнюсской Духовной Семинарии. Из российской глубинки был, кажется, я один.
С нами учились и люди пожилого возраста, кому уже за сорок. Часть из них была из послушников Псково-Печерского монастыря. Помню так же Павла Кузина — матроса с линкора «Марат», где он был контужен в войну. Утреннюю молитву обычно проводил отец Александр Осипов, тот самый... Он же произносил проповеди, которые были доходчивы, направлены на то, чтобы укрепить в нас, девятнадцатилетних, веру. Он же преподавал нам Ветхий Завет. Запомнились его слова, сказанные о Ветхом Завете: «Это священная книга, которая веками подвергалась гонению, ее стремились уничтожить; книга эта должна быть вашей наставницей в вашей будущей пастырской деятельности». Он призывал нас к вере, учил порядочности...
Что же должно было случиться, чтобы он отрекся от всего этого, в сущности, от самого себя? Думаю, что это была и его личная трагедия: в свое время в Эстонии были изданы его книги антисоветского содержания — я читал их. Подобное советская власть не прощала. И настал час, когда ему предложили: или Колыму, или отречение. И он избрал последнее. Это случилось позже, я к тому времени был уже священником. Ну, а уж встав на путь отречения от Бога, Осипов пустился во все тяжкие.
Кажется, в 1953 году он стал распродавать свою духовную библиотеку. К этому времени относится мое последнее свидание с ним. Я, будучи уже священником в Никольском соборе, зашел в Академию. Он спросил: «Ну, как, отец Василий?» — «Трудновато, — отвечаю. — Мне трудно дается проповедь». — «Получится. Молись Богу». Такой произошел диалог. А когда по радио он выступил со своим отречением, мы, несколько бывших учеников его, пришли к нему в Музей истории религии и атеизма, занимавший Казанский собор; Осипов работал там научным сотрудником. В ответ на нашу просьбу встретиться с Осиповым, мы получили отказ: он занят и не может принять. Да и был ли смысл в таком свидании? Назад у него уже пути не было. Но он получал много писем от верующих с проклятиями, ему грозили Божиим наказанием. Кстати, оно и постигло Осипова: он умер в мучениях от саркомы.
В изданных в советское время «Трудах» Осипова есть его фотография. Он лежит на больничной койке, лицо улыбающееся, но духовно униженное, пустое. Пишет, что счастлив, сказав «правду» советскому народу, что Бога нет. И в муках отошел в вечность. Впрочем, был слух, будто он покаялся перед смертью. Объективности ради надо подчеркнуть, что до своего отречения он был ярким священником. Его проповеди собирали много народа, оттого-то чекисты и поставили перед собой задачу заполучить его, сделать своим сторонником. Тем более, что во времена Хрущева пошло новое гонение на Церковь, хотя в 50-е годы она не выступала против советской власти.
Но власть-то эта слишком много нанесла вреда Церкви, слишком много было ею уничтожено священников, епископов, митрополитов, чтобы она могла примириться с Церковью! Самый главный завет Христа — «Не убий», а они, большевики, истребляли целые сословия: офицерство, дворянство, а позднее и интеллигенцию... Известно, и об этом писали уже, что вождь революции требовал ежедневно списки расстрелянных священников по принципу: чем больше, тем лучше. И к чему пришли? Довели террор до того, что уже свои, опора революции, балтийские моряки восстали, забастовал питерский рабочий люд... Отпустили немного, ввели НЭП, дали передышку, а потом взялись за крестьянство, разорили, угнали на Крайний север, поубивали миллионы крестьянских тружеников.
Ну так, как им примириться с Церковью или Церкви с ними? Одно с другим — несовместимо. Вспомним хотя бы процесс 86-ти в 1922 году, приговоривший к расстрелу митрополита Петербургского Вениамина и с ним целый ряд священнослужителей. За что? Ведь митрополит Вениамин не отказывался сдать церковные ценности в фонд помощи голодающим. Он просил лишь: не надо насильственного изъятия, мы добровольно сдадим. И Петросовет вначале согласился, но по настоянию Москвы отказался от достигнутой ранее договоренности — нет, только насильственное изъятие. Митрополит Вениамин не мог благословить грабежей, и тогда его обвинили в контрреволюции.
Аргументы митрополита были настолько убедительны, что суд, а точнее видимость суда, на котором присутствовали, в основном, чекисты, оказались в трудном положении, тем более, что смертный приговор любимому народом митрополиту мог вызвать волнения и протесты среди верующих.
Судебный процесс по делу об изъятии церковных ценностей
Митрополиту Вениамину прямо намекали, чтобы он свалил на кого-нибудь вину. Святитель отверг подобные «предложения» и подтвердил, что это именно он написал протест против насильственного изъятия церковных ценностей и потребовал, чтобы в комитет помощи голодающим вошел представитель церкви с целью контроля, как и на что пойдут средства, вырученные от реализации церковных ценностей.
Так же героически вел себя и тоже был приговорен к расстрелу по этому делу будущий митрополит, протоиерей Григорий Чуков. Впоследствии расстрел ему заменили ссылкой. Это — герои-мученики и страдальцы за православную веру.
В Семинарии я проучился три года и окончил ее в 1949 году, а затем еще четыре года учился в Духовной Академии. Что я мог вынести из этой духовной школы за 7 лет? Нам привили любовь к Храму. Я и прежде был верующим, потому и пошел по этой стезе, но мою веру углубили знаниями духовных богатств, которые накопила Православная Церковь за свою многовековую историю; мы также изучали языки, учились пению, умению проповедовать и т.д. И чтобы с Богом на «ты» не разговаривали, а коль Господь призвал нас служить Ему и людям, то мы должны с верой и старанием отдать себя этому духовному поприщу. Бог поругаем не бывает, и Его пути неисповедимы.
Но среди нас были и такие, кто расшатывал основы нашего нравственного бытия. В 1948—1949 годах в Семинарию поступили демобилизовавшиеся фронтовики. Среди них были те, кто смотрел на свое пребывание здесь, как на нечто временное, случайное. Эти не стали священниками и впоследствии ушли из Семинарии. Они вносили смуту, говоря, что можно и пост не соблюдать, не ходить на череду, на исповедь и т.д. — и не ходили. Это отрицательно влияло на неокрепшие души, но все, конечно, зависело от воли и веры каждого воспитанника.
Из Семинарии вышли яркие деятели Православия, в том числе и ныне канонизированный святой Иоанн Кронштадтский. И мне бы хотелось пожелать нынешним воспитанникам Семинарии и Академии воспринять и умножить традиции наших духовных школ. В Академии я написал диссертацию о роли русского духовенства в освободительной борьбе нашего народа в начале XVII века против польских захватчиков. За эту работу меня дважды бичевали в советской печати, когда я уже служил в Никольском соборе. Но ведь к борьбе с татарским нашествием, с польско-шведской интервенцией призывала Православная Церковь, ее великие святители — преподобный Сергий Радонежский и Патриарх Гермоген, за что последний и был замучен поляками.
Отец Василий Ермаков с матушкой Людмилой
В мой академический период — четырехлетие
     я укрепился в своем намерении стать священником. Но я искал: каким я должен быть? Это было нелегко. На пожилых свя
щенниках чувствовалась печать прошлых гонений.
В беседах с нами они избегали говорить, что было в прошлом, быть может, не хотели отпугивать нас, молодых... Могу вспомнить светлые образы наших наставников, отца Константина Быстриевского, отца Александра Медвецкого, они подолгу, терпеливо беседовали с нами, вразумляя нас.
Читал я также дореволюционный журнал «Отдых христианина». Это был прекрасный журнал, раскрывавший суть духовного подвига. Читал и другие дореволюционные духовные издания. И все это очень помогло мне в дальнейшем служении. По окончании Академии я решил стать священником, женился 21 июля 1953 года, на летнюю Казанскую. С матушкой Людмилой мы вместе прожили больше 50 лет, у нас три дочери. За такой долгий трудный путь священника послевоенного времени матушка мне помогала в воспитании детей и в быту. Она несла все тяготы и лишения, весь дом на ней.
Счастье в семейной жизни дается молитвою — по молитве я и получил его. На танцульки, как вы понимаете, я в юности не ходил. И с супругой своей будущей познакомился не на дискотеке, а в храме Академии. Она ленинградка, пережила блокаду. Венчались мы в храме Иова Многострадального на Волковом кладбище — просто денег не было, чтобы заказать венчание в большом соборе. Вообще, это суеверие, что нельзя венчаться на кладбище, — полвека нашей совместной жизни успешно доказали это.

V

4 ноября 1953 года митрополитом Григорием (Чуковым) я был рукоположен во Владимирском соборе во иерея и сразу начал службу священником в Никольском соборе. Я отошел от привычного стереотипа священника, спустился с амвона к прихожанам, к людям и стал спрашивать: какая нужда, какое горе у человека... А время какое было? Не прошло и десятилетия со дня снятия блокады. В церковь пришли фронтовики, блокадники и блокадницы, пережившие все ужасы тех лет — Бог сохранил их. Эти беседы были нужны не только им, но и мне.
Из нашего выпуска 1953 года все стали священниками, в их числе и нынешний первосвятитель Русской Православной Церкви, Патриарх Алексий II. В 1947 году, как сильный ученик, я был переведен из первого сразу в третий класс, во втором не учился. Там мы и встретились вновь с Алешей Ридигером.
Преподаватели и студенты Ленинградской Духовной Семинарии
В 1946 году его не приняли по годам (Алексею тогда было только 17 лет, а в Семинарию брали с 18-ти), но в 1947-м взяли сразу в третий класс, как знающего и опытного. С его Святейшеством вместе я прошел Семинарию и Академию. А по окончании Академии в 1953 году наши пути духовной жизни разошлись: он стал монахом, а я — белым священником.
Служа в соборе, я учился понимать душу народа, чувствовать его страдания и, как уже мог, с молитвой старался помогать людям в решении житейских вопросов и особенно вопросов духовных: как верить, как идти за Христом, как исполнять свои духовные обязанности. Служить приходилось в трудных условиях запретов и ограничений, наложенных советской властью. Известно, что уполномоченные Комитета по делам религии беззастенчиво вмешивались в дела церковной жизни, даже в Таинства рукоположения священников и епископов. Мы знали, кто наш друг, а кто враг, знали, откуда идет опасность.
Отец Василий Ермаков с алтарницей матушкой Пелагеей у Никольского собора
Эта опасность коснулась и меня. В 1957 году меня вызвали в КГБ. Было это перед всемирным фестивалем молодежи в Москве. И вот работник, не знаю какого чина, в штатском, спрашивает, хотел бы я побывать на московском фестивале в Москве.
   Да ведь это дело светское, — отвечаю, — а
я — священник.
Там будут и служители культа, это политика. Разумеется, вас пошлет епархия, все как положено
Я молчу.
А нам вы будете давать информацию: кто из священников встречался с иностранцами. Все. Больше ничего от вас не требуется.
Непосильная для меня задача, — говорю.
Отчего же непосильная?
Память у меня плохая... Нет, не могу.
  Напрасно, напрасно отказываетесь! Вот, как нам известно, у вас нет квартиры, поможем!
Благодарен, но не могу...
А почему вы отказываетесь? О вашем сотрудничестве с нами никто никогда не узнает.
           Не могу.
Тут собеседник мой повысил тон: что ж, мол, вы отказываетесь? Я смиренно отвечаю, что готов служить Родине и служу ей, как я разумею.
   Смотрите, будете раскаиваться, — пригрозил.
Но я твердо, хотя и без вызова отказался. После этого меня в течение многих лет не включали ни в одну делегацию священников, отправляющихся за рубеж. Епархия, возможно, и включала, но там вычеркивали.
Служба в Никольском соборе — это большой и памятный отрезок в моей жизни. Среди моих прихожан были актеры Мариинского театра — балетмейстер Сергеев, певица Преображенская. В нашем соборе отпевали Анну Ахматову, знаменитого Печковского... У меня исповедовались прихожане, посещавшие Никольский собор с конца двадцатых, в тридцатые годы. И некоторые из этих прихожан еще живы и изредка посещают меня в моем нынешнем храме Серафима Саровского.
В Никольском соборе я прослужил с 1953 по 1976 год. Затем меня перевели в церковь «Кулич и Пасха» в Невском районе, неподалеку от Обуховского завода. А в 1981 году — настоятелем храма Серафима Саровского на Серафимовском кладбище в Приморском районе города. И вот уже 25 лет служу здесь.
Сейчас времена изменились, и никто меня не вызывает и не требует становиться осведомителем. Это достижение нашего времени. Люди идут к вере, но часто бывают вовлечены в различные секты, разные псевдорелигиозные группы, которые влекут к себе броскими лозунгами, даже увеселениями. И сегодня вести людей к Богу, пожалуй, не менее трудно, чем в недалеком прошлом, хотя и по другим причинам. Труднее выявить ту лесть, ту неправду, то обольщение, которое прикрывается видимостью религии. Хотелось бы, чтобы люди искали веру в Бога не на различных многолюдных сборищах, а в православных храмах.
Если говорить о внутрицерковных проблемах, то одна из них состоит в том, что тем, кто хочет видеть возрождение Церкви, не хватает молитвенности. Многие не умеют молиться и идти на какие-то жертвы ради молитвы. В приходе нужны глубоко верующие люди, которые бы вместе с пастырем создавали особую атмосферу благостности, благолепия, которая бы захватывала вновь приходящих. Народ изнурился пошлостью бездумного существования. И вот это и есть главное дело нас, священников, — вести людей к вере, собственным примером являть радость и полноту жизни со Христом.
Воспоминания отца Василия сосредоточены на том времени, когда сам он, через скорби и испытания, пришел к Богу, в Церковь, научился молиться: страшные 30-е годы, война, послевоенное время, годы учения в Духовных Академии и Семинарии, начало его священнического служения... Тогда, чтобы сохранить веру, действительно надо было проявить стойкость, мужество, независимость.

Сегодня деятельность отца Василия не ограничивается окормлением огромного прихода, всех, обращающихся к нему за помощью. Слова о любви к многострадальной России, к которой он призывает своих духовных чад, сам он воплощает в обширную, разнообразную деятельность, в целом направленную на восстановление, возрождение духовных корней России. Отец Василий окормляет «Православную студию Петербурга», которая создает фильмы о святынях России, обителях, храмах, просветительские фильмы об основах христианской веры, фильмы, рассказывающие о святых и подвижниках благочестия русской земли. По его благословению выходят православные книги и издания, журнал, он также окормляет паломническую службу, которая ставит своей целью показать людям красоту и святыни русской земли.
И, пожалуй, самым заветным делом в этом направлении стало для отца Василия восстановление родного города — Болхова. Это и возрождение его святынь, и возвращение имен святых, подвизавшихся на Болховской земле. И главное, отец Василий призывает любить историю своей Родины, знать ее, извлекать из нее уроки, чтобы история эта была живым наследием, а не мертвым грузом, батюшка учит понимать и переживать боль родной земли, молиться за нее.
7  декабря 2005 года Василию Тимофеевичу Ермакову «за заслуги в деле возрождения духовного наследия, сохранения исторического и культурного наследия города Болхова» было присвоено звание «Почетный гражданин города Болхова». О любимом родном городе батюшки, Болхове, расскажет наш следующий раздел.