РАССКАЗ НАТАШИ ПОПОВОЙ,
паломницы из Киева
(13 лет)

Мы жили в башне и вышли на улицу, услышали звон и подумали: "Ой, как красиво звонят!" Было уже светло, часов 6 — 7, как раз милиция вся ушла, все спать пошли после крестного хода. Мы увидели, что бежит очень много людей, как-то страшно кричит женщина, колокол один раз так дёрнул, а потом смотрим, женщина выходит из-за кирпичей и кричит: "Убили!" Я подбежала и вижу, что о. Трофим второй раз приподнимается, ударяет в колокол, падает и стонет: "Боже мой, помилуй мя!" У меня такая растерянность была и чувство такое, что кто-то тут есть, кто-то у меня за спиной, поэтому движения такие медленные были. Потом закричали: "Вот, вот он!" И я увидела, как что-то метнулось на сарай, я даже не видела человека, видела черную тень какую-то. А потом люди бегут, говорят: "Ой, вон ещё третий". Я когда подошла, о. Трофим уже без дыхания был, о. Ферапонт весь в крови лежал, такие огромные пятна крови. Потом смотрю, ещё один батюшка упал, старается приподняться. Мы подбежали, оказалось, это о. Василий. Я спрашиваю: "Батюшка, что, что такое?" А он хочет что-то сказать, но не может. Прямо на дорожке в скит лежал, у ворот.

Нож этот, как спартанский меч, из меди, самодельный, на рукоятке гвоздём выбито "666 сатана", по рукоятку в крови был. Он бросил свою шинель, в ней кинжал ещё был незадействованный, на нём тоже было выбито 666. О. Василия сразу в храм отнесли, к мощам о. Амвросия, за о. Мелхисидеком пошли, чтобы помочь, акафист с о. Антонием читали за о. Василия, думали, что он будет жить, потому что он все признаки жизни подавал. Я когда подбежала, у него чётки вдалеке были, он рукой искал чётки. Я случайно увидела, нельзя, конечно, на тело монаха смотреть, но когда открыли, я увидела, что у о. Василия такая дырка была (около 5 см) насквозь. О. Зосима рассказывал, что чада о. Василия на подворье спросили, чего он больше всего хотел бы, он ответил: "Хочу умереть на Пасху под колокольный звон". Он раньше такой лёгкий был, такой тихий, а тут он таким задумчивым стал, иногда подходишь к нему под благословение, как-то даже не слышит, всё время молился. Тут уже по самому человеку было видно.

О. Ферапонт такой тихий был, в скиту, он больше молчал.

Мама о. Трофима сюда приезжала, рассказывала, как он на Севере Бога искал, так метался, восемь раз уезжал от неё. Они живут в Иркутской области, в Братске, у него два брата есть, она с ними приезжала. Подарила мне шарф, который он носил, и кружку, из которой он пил. Он очень добрый был, самый добрый из братьев (он старший). Он раньше, когда уезжал, возвращался иногда без ничего, восемь раз его обкрадывали, деньги украдут, приезжает еле-еле, один раз без рубашки приехал, деду какому-то отдал, всё раздаст, мама его ругает. Он в монастыре года четыре прожил, мама сказала, что его шесть лет дома не было, он ещё куда-то ездил. О. Трофим всегда такой радостный был, строгий, конечно, но радостный, и такие большие-большие голубые глаза у него. Прошлой осенью мы с мамой здесь месяц жили, а потом я одна недельки две, мне так трудно было, всякие искушения нападали. Я стою, плачу, о. Трофим подойдёт, конфетку даст, яблочко. "Ну чего плачешь, чего унываешь?" Так сразу радостно, светло становится. Потом я ему на какой-то праздник подарила икону большую, Антония и Феодосия Печерских, привезла ему, он так рад был, ходил с ней всё время. В последние дни мы с ним сблизились, я ему даже дала клубок шерсти и бусинки, чтобы он мне четки сплёл, а он мне так сказал: "Ну, постараюсь сплести, если доживу". Он никогда так не говорил. И ещё мне нужен был крюк для лампадочки, я его попросила сделать. Он сказал: "Ну, если у меня получится, если доживу". Он, действительно, стал таким задумчивым, но эта его улыбка так до конца и оставалась. У него послушание было по хозяйству, на подсобке, он очень хозяйственный, и с коровами, и со всеми мог управляться, и ещё в мастерских работал. Он ради любви к человеку мог всё отдать. Тут есть мальчик Максим, беленький такой, так у него чёток не было, а он так хотел. А у о. Трофима такие новые, красивые чётки, сотка, так он их Максиму подарил, а монаху же нельзя без чёток. О. наместник его случайно застал без чёток, начал ругать: "Что ты за монах без чёток". А он не может ему сказать, только: "Простите меня, батюшка". — "Что простите, что простите, нельзя". А он ему не говорит, что подарил чётки. Потом сплёл себе. И такой сам даже радостный, что его поругали. Вообще, он необычный был, всегда радостный, его радость всегда очень помогала людям, он многих к вере привёл. Он сам очень долго искал Бога. А его маму к вере привёл вид его смерти.