Рукоположение в сан иеродиакона и иеромонаха

Отец Нектарий 19 января 1894 года был посвящен епископом Анатолием в иеродиакона, а 21 октября 1898 года рукоположен Калужским архиереем преосвященным Макарием в иеромонаха.

О своем рукоположении он рассказывал: "Когда меня посвящал в иеромонахи бывший наш благостнейший владыка Макарий, то он святительским своим оком прозревал мое духовное неустройство и сказал мне по рукоположении моем краткое и сильное слово, и настолько было сильно слово это, что я до сих пор помню — сколько уж лет прошло, и до конца дней моих не забуду.

И много ли всего-то он и сказал мне! Подозвал к себе в алтарь, да и говорит: "Нектарий! Когда ты будешь скорбен и уныл и когда найдет на тебя искушение тяжкое, ты только одно тверди: "Господи, пощади, спаси и помилуй раба Твоего иеромонаха Нектария". Только всего ведь и сказал Владыка, но слово его спасло меня не раз и доселе спасает, ибо оно было сказано со властию".

От какой беды спасло его это слово, он не открывал, но об одном искушении рассказывал. Как-то в Оптину пришло предписание из Священного Синода откомандировать иеромонаха во флот для кругосветного путешествия. Отец Архимандрит предложил это назначение отцу Нектарию. Молодой иеромонах с радостью стал собираться, впервые забыв, что в Оптиной ничего не делается без благословения старца. Лишь через некоторое время, придя в свое обычное молитвенное состояние, он опомнился и пошел благословиться к старцу Иосифу. Но Старец, а через него Сам Господь, не дал ему благословения на это путешествие. Иеромонах Нектарий сразу смирился и остался в Оптиной.

Пробыв более двадцати лет в уединении и молчании, отец Нектарий ослабил свой затвор. Изредка он начал появляться среди людей, из великого смирения скрывая свои благодатные дары юродством. На юродство он имел благословение старцев. Оптинские старцы часто прикрывали свое духовное величие полуюродством — шутками, чудачеством, неожиданными резкостями или непривычной простотой в обращении со знатными и заносчивыми посетителями. Порой, смиряя монахов и послушников, искореняя в них гордость и самолюбие, называли их бранными словами.

Приняв новый подвиг, отец Нектарий смущал немощных среди братии и паломников Скита своим поведением. Носил яркие платки, цветные кофты поверх подрясника, сливал в одну тарелку кушанья, которые подавали на трапезе,— и кислое, и сладкое, и соленое. В белом колпаке на голове и в желтой пелерине на красной подкладке являлся в трапезную, на одной ноге у него был валенок, на другой — голубая туфля.

Инок Николай (Беляев) записал в своем дневнике, как в день его облачения в рясофор отец Нектарий подошел к нему и сказал: "Желаю вам проходить этот путь со смирением, терпением, благодарением", — и убежал. "Мне нравится отец Нектарий, только он больно чудной".

Лишь в середине 20-х годов Старец оставил юродство и на просьбу духовного сына Георгия Чулкова о благословении его на этот путь ответил: "Раньше пользовались этим приемом, но сейчас добро надо творить с рассуждением".

Писатель Сергей Александрович Нилус, который в 1907—1912 годах по благословению старцев жил в Оптиной Пустыни, описал свои встречи и беседы с отцом Нектарием, рассказал, как полуюродством скрывал Старец свою великую прозорливость, поведал о необычных наставлениях его и уроках.

Как-то у писателя перед исповедью и причастием произошло искушение с отцом Настоятелем, которое лишило мира душу его и омрачило духовное состояние. После исповеди у своего духовного отца Сергей Александрович вернулся домой и увидел на недавно написанном масляными красками этюде надпись углем по-французски: La nuèe (туча). Он сразу догадался, что виновником озорства был отец Нектарий. "Это так похоже на склонность его к некоторому как бы полуюродству, под которым для меня часто скрывались назидательные уроки той или иной христианской добродетели. Это он, несомненно он, прозревший появление тучки на моем духовном небе". А Батюшка сидел в уголке террасы и благодушно посмеивался, выжидая, что выйдет из его шутки. Потом встал, подошел к этюду, смахнул рукавом своего подрясника надпись и с улыбкой сказал: "Ну, вот, видите, ничего не осталось!" Ничего не осталось и в сердце моем от утренней смуты. Несомненно, у друга нашего есть второе зрение, которым он видит то, что скрыто от глаз обыкновенного человека",— заключил С. А. Нилус. Другой случай прозорливости и чудесной помощи отца Нектария приводил в своих воспоминаниях отец Василий Шустин. В середине 10-х годов, будучи еще студентом, он с женой приехал в Оптину. Жена его написала картину: вид из монастыря на реку во время заката солнца при совершенно ясном небе. Они поставили картину на открытом балконе и отправились прогуляться. Дорогой поспорили, да так серьезно, что совершенно расстроились и не хотели друг на друга смотреть. Когда вернулись домой, сразу бросилась в глаза картина: вместо ясного неба на ней были нарисованы грозовые тучи и молнии. Им рассказали, что приходил какой-то небольшого роста монах и что-то делал на балконе. По описаниям узнали отца Нектария. "Это он, владевший кистью, символически изобразил наше душевное состояние с женой, — вспоминал отец Василий, — и эта гроза с молниями произвела на нас такое впечатление, что мы забыли свой спор и помирились, ибо захотели, чтобы небо нашей жизни опять прояснилось и стало вновь совершенно чистым и ясным".

В эту пору отец Нектарий редко отвечал на вопросы прямо, чаще давал ответ или наставлял через притчи и поучительные истории, действия и поступки его не всегда были понятны.

Принимая Василия Шустина с женой, отец Нектарий принес им два пития: сначала горькое, а потом сладкое.

И растолковал смысл своего подношения: "В супружеской жизни имеются два периода: один счастливый, другой печальный, горький. Лучше, когда горький период бывает раньше, но потом будет счастье". Затем подарил жене искусственные цветочки и объяснил: "Когда будешь идти по жизненному полю, то собирай цветочки, и соберешь целый букет, а плоды получишь потом. Цветочки — это печали и горести. И вот их нужно собирать и получится чудный букет, с которым предстанешь в День Судный, и тогда получишь плоды — радости".

С. А. Нилус рассказывал однажды отцу Нектарию о своем знакомом, который завещал значительный капитал на учреждение при одной из духовных академий кафедры церковного ораторского искусства, и спросил об этом его мнение.

"Мне, — отвечал он с улыбкой, — к вам приникать надо, а не вам заимствоваться от меня. Вы ведь сто книг прочли, а я-то утром скорбен, а к вечеру уныл. Ну-те, хорошо! Кафедру, говорите вы, красноречия хотят завести при академии. Может быть, и к добру,— ответил отец Нектарий и продолжил:— А не слыхали ли вы о том, как некий деревенский иерей, не обучившись ни в какой академии, пронзил словом своим самого Царя? Да еще Царя-то какого! Спасителя всей Европы Александра Благословенного. Так не поскучайте послушать!

Было это в одну из поездок Царских по России, чуть ли не тогда, когда он из Петербурга в Таганрог ехал. И вот случилось Царю проезжать через одно очень бедное село. Остановки в нем не было показано. Местный священник созвал своих прихожан к храму, расположенному у дороги. Вышел сам в светлых ризах с крестом в руках. И когда показался в виду царский экипаж, поднял высоко крест над головой и стал осенять Самодержца. Тот велел своему поезду остановиться, вышел из экипажа и направился к священнику. Дал ему иерей Божий приложиться к кресту, окропил его святой водой, перекрестился сам и сказал такое слово: "Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Царь земный! вниди в дом Царя Небесного, яко твое есть царство, а Его — сила и слава, ныне и присно и во веки веков. Аминь!" И так пронзило слово сердце царское, что тут же он велел выдать священнику на церковные нужды пятьдесят рублей. Мало того, заставил повторить слово и еще пятьдесят рублей пожертвовал. Во сто рублей оценил Государь краткое слово сельского батюшки, — прервал свой рассказ отец Нектарий и засмеялся. — Впрочем, — добавил он с серьезным видом, — вы, батюшка барин, изволили сто книг прочесть — вам и книги в руки". И Сергей Александрович понял, что власть слова только от Бога.

А как-то стоял Нилус на крыльце и радостное чувство захватывало его от той благодати и красоты, которая была вокруг. И словно продолжение своих мыслей, услышал он за спиной знакомый голос: "И вспомнил Иаков, что из страны своей он вышел и перешел через Иордан только с одним посохом, и вот перед ним его два стана. И сказал в умилении Иаков Богу: "Господи, как же я мал пред Тобою!"

Батюшка стоял рядом и радовался вместе с ним. "Любуюсь, — говорит, — я на ваше общежитие, батюшка барин, и дивуюсь, как это вы благоразумно изволили поступить, что не пренебрегли нашей худостью... А известно ли вам, — спросил, — сколько от сотворения мира и до нынешнего дня было истинных общежитий?" Сергей Александрович попытался сообразить. "Вы лучше не трудитесь думать, — прервал его размышления отец Нектарий,— я сам вам отвечу — три. Первое — в Эдеме, второе — в христианской общине во дни апостольские, а третье — в Оптиной при наших великих старцах". Собеседник возразил: "А Ноев ковчег-то?!" — "Ну, — засмеялся он, — какое же это общежитие? Сто лет звал Ной к себе людей, а пришли одни скоты".

После наставления или ответа на вопрос отец Нектарий непременно присловье свое скажет: "Какие мысли у человека, который утром скорбен, а вечером уныл"— и обличит себя в недостоинстве и худоумии.