Из воспоминаний монахини Белевского монастыря (Нат. Б.)

Зимой в 1915 году приезжал в Петроград на закладку Шамординского подворья батюшка Анатолий. Мы были у него и на исповеди, и у себя на дому принимали Старца. От знакомых получили книгу "Тихие приюты", и из нее узнали о старцах Оптиной Пустыни и об о. Герасиме. По описанию особенно тянуло к батюшке Нектарию и я записала его в свое поминание.

Летом того же года наконец исполнилось мое желание, и мы поехали в Оптину с мамой и сестрой. Звал нас батюшка Анатолий, но я стремилась уже больше к о. Нектарию и хотела, чтобы он указал мне, в какой монастырь поступить. Желание оставить мир у меня уже было, а сестра, напротив, боялась этого и все оттягивала нашу поездку. Помню, "хибарки" были полны и нас несколько дней все не принимали, указывая просить келейника. При первой же встрече Батюшка благодарил меня за молитвы.

Мы были с мамой, и всех троих он принял нас сразу, причем, взяв нас за руки, меня и сестру, вел нас сам и подвел к образу Святой Троицы (в углу его келлии наверху был этот образ) и сказал: "Я вас принимаю, как Авраам Святую Троицу", называя нас ангелами.

Его голос, его ласковое обращение и слова эти так меня смутили, что не помню остальных его слов от волнения, и у меня полились ручьи слез от умиления, покаяния и радости, что я вижу святого старца, вижу ангела на земле.

После Батюшка, поговорив, дал сестре читать, а мне листок об Иоакиме и Анне, а по прочтении благословил взять на память. Так как я знала, что Батюшка ничего просто не делает, то раздумывала, почему о них. Всем хорошо известна история рождения Матери Божией.

И вот через два года, когда я снова была осенью у Батюшки, он послал меня с Белевской монахиней погостить в Белевский монастырь, говоря: "Я тебя не просто, а трижды благословляю", — и все крестил. Не спрашивал уже, согласна ли моя мама, и сам назначил день отъезда нашего на 9-е сентября. Мы приобщились 8-го в Рождество Богородицы, а вечером, когда я услышала канон святым Богоотцам, я вспомнила о листке и поняла, что они мои покровители, как они вели меня в Белевскую обитель.

Тут же скажу и о кончине Батюшки. Мне очень хотелось быть при его погребении, и я всегда боялась, что могу не узнать, опоздать и просила его духом вызвать меня, и вот и это он мне как бы предуказал за шесть-семь лет. В Москве я уже пять лет живу. Приезжая из Белева, я всегда по нескольку дней жила в Оптиной, а когда и по нескольку недель, и однажды Батюшка дал мне письменную работу: переписать из книги Иоанна Златоуста, из толкования на Евангелие от Иоанна, из беседы Иисуса Христа с Самарянкой, отметив крестиками, откуда начать и где окончить.

То были слова: "Настанет время, когда истинные поклонники будут поклоняться не на горе сей, а в духе и истине" (См.: Ин. 4, 21—23). Прошло столько лет, я иногда вспоминала о том... Эту зиму я стремилась все время к Батюшке, но предупреждали меня, что он слаб, не допускают. Слышала, что Батюшка все слабеет, и очень беспокоилась. А в одно из воскресений собралась в село Коломенское, в храме у Матери Божией встретилась неожиданно с одной знакомой монахиней, которая поведала мне, что Батюшка совсем ослаб, никого не принимает и не отвечает уже.

Встревожившись, стала узнавать от чад о его здоровье, ездила ежедневно на Маросейку, и в воскресенье в неделю о Самарянке, услышав Евангельское чтение, вспомнила вдруг, что Батюшка давал мне переписывать... Кольнуло в сердце: жив ли сегодня? И вот в тот же день, отъезжая к нему, на вокзале узнала, что скончался.

Описывать все случаи прозорливости Батюшки было бы очень много. Чувствовалось, что он все знал вперед и слышал мысли, отвечал на мысли.

На первой же беседе, когда принял нас с сестрой вдвоем, Батюшка уговаривал сестру идти в монастырь (я хотела, а она боялась), а на меня как бы мало обращал внимания.

"Ксеничка,— говорил он,— я тебя прошу, я тебя умоляю, иди в монастырь. Согласна? Обещаешь? Выбирай Шамордино или Белевский". Собирался сам переговорить с мамой, она была не согласна отпускать нас. Причем держал руки сестры крестообразно в своих руках. Правую в своей правой, а левую — в левой. На меня же, когда уговаривал сестру, не обращал внимания. Так как я за благословением и указанием и ехала, и, любя сестру, не желала с ней разлучаться, то, когда вышел Батюшка, я просила ее сказать ему, чтобы и меня с ней благословил не разлучаться. А он, принеся нам по карамельке (очень вкусные тягучки), сказал мне: "Успеем..." И так и было: я от него не ушла, а сестру он спешил устроить, провидя ее кончину, как после мне и сказал.

Мама не согласилась, расплакалась, обиделась на нас, и даже Батюшка не мог ее уговорить отпустить нас тогда же, а говорил ей много. Месяцев через восемь или девять сестра заболела, очень страдала и через полгода скончалась. Два последних месяца мы ее ежедневно приобщали и пособоровали, а Батюшка утешал ее в письмах. Рассказывал и после еще много о ней и о том, что как погрешают родители, не отпуская детей в монастырь. "Пожалели, не отдали Богу, Господь Сам взял", — говорил Батюшка. А меня после утешал, говоря, что сестра в блаженстве со старцами. И видел ее во сне в белой мантии и белой камилавке.

Помню, мы приехали всей семьей к Батюшке, вошли все сразу: родители, старший брат, племянник и я. Отец стал жаловаться на меня, обидно было очень, а возражать, оправдываться нельзя было. Отец был недоволен к тому же, что я распорядилась деньгами.

Помню, Батюшка строго сказал мне, что не следует быть "выскочкой", а надо довольствоваться тем, сколько и где жертвует отец; притом сказал, что и давая деньги можно иной раз не пользу, а вред сделать, и что на все надо рассуждение иметь.

Мама иногда роптала на отца из-за его расчетливости, она любила помогать, и приходилось делать это тайно от него, и она в расчете на помощь в этом отношении от Батюшки, прося его после повлиять на отца, как бы ошиблась.

Батюшка при этом стал говорить, что "скупость не глупость", и приводил примеры (не помню). Мы от неожиданности растерялись, недоумевали на Батюшку, высказали это ему после, а он, как бы ничего не зная, сказал, смеясь: "А я не знал, не понял". Но то было не просто, но понять Батюшку иногда было очень трудно. Он часто и вовсе отказывался от своих слов, заставляя меня в то же время поступать так, как он этого хотел.

Батюшка часто трогал своей как бы материнской заботливостью. Так, мы приезжали с другой сестрой зимой, когда в гостинице было уже очень плохо. Жили с масленицы и до шестой недели, и Батюшка сам позаботился о нас, дал нам свое одеяло, подушку, таз мыть голову, все предусмотрел. Зимой мало бывало приезжих, и Батюшка нас принимал часто и закормил сладостями. Шепчет, бывало, подождать после общего благословения и надает нам каждой то финики, то пряники, то булочек... Но и досталось нам "пряников" дома, когда вернулись в Петроград! Скорби гостинцами называют старцы.

В год заболевания и смерти сестры Батюшка неожиданно подарил старшей сестре ящичек, коробочку резной работы (гроб), и чаю пакетик, носовой платок (слезы) и пряников, чтобы всем раздать.

За год до голода раздавал всем по пять пряников мятных в память насыщения пятью хлебами пяти тысяч.

Батюшка меня к суровой жизни приучал. Монастырь, в который я поступила своекоштный был. Все свое было у сестер. Помню, мне трудно было печь хлеб, месить тесто. И дров больше требовалось, и мне казалось проще блины печь, но Батюшка не позволил.

Однажды спросила о скоромном масле, считая и это для себя роскошью после, но в голодовку хотела себя подкрепить, но Батюшка сказал с натяжкой: "Для здоровья-то полезно... Ну, можешь".

Однажды я подумала: неужели Батюшка не сочувствует мне, не знает, как мне тяжелы условия белевской жизни после Петрограда? И Батюшка вдруг сам стал спрашивать детально, как я живу, как питаюсь. Учил, как картофель крестьянам давать на посев, чтобы получить от них половину. Учил, как масло постное на соль менять. Спрашивал, тяжело ли мне воду из-под крутой горы носить осенью и весною. Учил употреблять дождевую воду и снеговую, так как к реке не подступить бывало.

Спрашивал, сколько весит ведро, будет ли 20 фунтов в нем? Я с трудом себе одно ведро носила, после привыкла, окрепли мускулы. "Потерпи все это Бога ради , — и меня утешал, что доволен тем, что я в Белеве живу.

Говорил потом: "А ведь ты ни разу не попросилась у меня в Петроград".

Я любила слушать Батюшку, когда он рассказывал что-нибудь, иногда притчами, его наставления, или жития святых преподобных жен, указывая на некоторых из них и говоря: "Читай и подражай". О молитве говорил: "Молись, и сама молитва всему научит". Он был делатель молитвы Иисусовой, любил говорить о ней, повторял: "Это тебе моя заповедь — всегда, везде, при всяком деле говорить: "Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешную".

Когда же я говорила Батюшке, что только его молитвами надеюсь спастись, Батюшка сразу делался очень серьезным и с ударением (по смирению) говорил: "Молитвами святых отец наших, Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешную".

Мне очень хотелось иметь от Батюшки четки, просила о том, но он все оттягивал. Потом, когда мне Владыка благословил сам свои четки, Батюшка мне сказал: "У тебя есть от епископа, а ты у меня просишь". Но мне хотелось иметь от него для праздника, приобщения. "Обещаю, но пока нет у меня".

Потом однажды сказал привезти ему и обещал в обмен, но я двое привезла, Батюшка был очень доволен, обещал дать, а при отъезде опять сказал: "Помолись подольше, тогда дам". Таким образом, думаю, он хотел отучить меня от пристрастия.

Приезжая уже из Москвы, просила опять, и Батюшка опять обещал к постригу очень твердо, но я не напомнила и не получила.

Он мало принимал в Скиту, за день два-три человека, и очень редко кого соборовал. Нам с сестрой позавидовали, что Батюшка нас сам пособоровал и в тот день никого больше не принимал. Он был как ангел, в белом облачении с розовой отделкой, и очень напоминал мне батюшку Амвросия.

Он был слаб и иногда даже садился отдохнуть. При отъезде он приготовил мне подарок: свой белый хитон, который мне был как раз. Сказал: "Смотри, береги, я приготовил тебе подарок, который тебе понравится, знаю".

Батюшка спрашивал после, берегу ли хитон. Перед постригом я спрашивала у него благословения в нем постригаться вместо власяницы, и Батюшка благословил и сказал не переделывать. Имя мне также благословил Батюшка покойной матери.

Оптина пустынь в начале XX века
Оптина пустынь в начале XX века

Батюшка очень любил послушание и смирение. Относительно того, чтобы учить других, советовал: "Говори всегда лишь кротко и покойно, притом лишь в том случае, если они много младше".

Когда я жаловалась Батюшке на свою неисправимость, скорбела о том, Батюшка сказал: "Пусть немощь и покаяние до смерти чередуются. И в Прологе есть: "Если погрешивший скажет: Господи, согрешил, прости меня. И будет ему паче венца Царского".

Еще просила однажды дать мне епитимию для наказания и исправления, а Батюшка сказал: "Стопы человеческие от Господа исправляются".

Когда высказала однажды свое сожаление о греховно проведенной жизни (как язычница: балы, театры, флирт), Батюшка сказал: "Не оправдится перед Богом всяк живый. Господь тебя прощает, и я прощаю".

На исповеди он бывал очень серьезен, сосредоточен, и иногда было очень трудно, страшно говорить ему о своих грехах, страшно именно из-за его святости, хотя он всегда был благостен и никогда не пробирал, не наказывал, когда того и могла ожидать. Относительно исповеди Батюшка говорил, что дело не в словесности, а в сокрушении, и Господь зрит на сердце. Но одобрял после запись грехов, как приучал меня в Москве мой духовник.

Однажды сказал: "Грехи наши, как песок морской, и можно ли их все пересказать... А у тебя какие грехи — одни немощи. <...>

Мы приезжали с сестрой из Петрограда ежегодно. А из Белева приходила часто пешком, не было проезда по железной дороге. Ходила и под дождем, и снежные бури заставали дорогой. Однажды в три дня лишь добралась (37 верст). Батюшка иногда и строго встречал, говоря, что напрасно предпринимаю такое тяжелое путешествие, что он сам скорбен и уныл.

Но большей частью, как только увидишь его, забываешь все скорби, смущения. И с такой облегченной, обновленной душой возвращаешься домой... Пошутит, утешит, помолится. Иногда он говорил именно пешком к нему приходить: "Ты еще молода, тебе надо потрудиться".

После, когда меня усиленно звали в Петроград домой приехать, Батюшка меня не благословлял: "Благодать Божия вывела тебя оттуда не для того, чтобы туда возвращаться". "Если мама хочет тебя видеть, пусть сама приедет в Белев". Но в то время нельзя было без разрешения проехать и в теплушках, а Батюшка и на это сказал: "Пусть пешком придет в Белев, как ходили в Киев на богомолье".

Иногда Батюшка меня оставлял надолго, жила по месяцу, а когда и недели две. Бывала на Пасхе.

Не забыть никогда той службы Страстной и Пасхальной недели... И что там получала...

Помню, исповедовались в Великую Субботу вечером. Там же, в "хибарке", читали правило и пришли все оттуда прямо к Святой Заутрени. То был последний год жизни батюшки Анатолия. И он служил также с епископом Михеем, живущим при Оптиной, и отцом Архимандритом.

Во время крестного хода так и чувствовалось, что все почившие старцы с нами тут же... И так радостно, так светло было на душе.

С батюшкой Анатолием христосовались все сразу, от Литургии в келлии шли, и он оделял всех яичком, и после все отдыхали. Но нам не хотелось спать. Пошли в Скит, и в леске около "хибарки" Батюшки мы сидели и пели Пасху... в ожидании, когда откроют нам заветную дверку в батюшкину "хибарку".

В два часа дня зазвонили все колокола монастырские и скитские. Отдых кончился, и потянулись к Батюшке вереницы поздравителей — братии... сестер и богомольцев. Братский хор пропел ему Пасху. Так же и сестры. Батюшка бывал торжественный в праздник. В праздничной ряске, в клобуке и с золотым крестом. Шло это к нему очень. С гранатовыми четками. Братии давал по красному яичку.

Принимал всех приехавших всю неделю, утешая их, а я ни яичка, ничего не получила... пожимал лишь руку иногда. А когда кончилась неделя, гости разъехались, я попросилась к нему. Он сказал: "Ну вот, я все утешения раздал и тебе ничего не осталось"... Нарочно испытывал так...

Но на словах многих утешил, а иногда и без слов, просто в духе утешал, такая радость давалась, мир, такое отрешение от всего. <...>