Е. Г. Рымаренко

ВОСПОМИНАНИЯ ОБ ОПТИНСКОМСТАРЦЕ ИЕРОСХИМОНАХЕ НЕКТАРИИ

<...> В 1922 году, перед Успенским постом, получаю от батюшки о. Анатолия письмо, которое оканчивается так: "...хорошо бы было тебе приехать отдохнуть в нашей Обители".

Сразу не собралась, не поняла, почему Батюшка зовет приехать, а когда приехала в Оптину — было уже поздно: шел девятый день со дня смерти дорогого батюшки. Батюшка о. Анатолий скончался 30 июля 1922 года.

Грустно было; чувствовалась потеря близкого человека, которого никто заменить не может. К девятому дню съехались различные лица, в разговоре с которыми я узнала, что не я одна опоздала, были и другие опоздавшие, которых Батюшка вызывал или письмом, или явившись во сне. Но были и такие, кто застал еще Батюшку живым.

Узнала, что в Скиту есть старец Нектарий, духовник братии, но тоскливо было думать идти к кому-то другому. Казалось, дорогого батюшки никто заменить не может.

В то время (1922г.) Оптина Пустынь была музеем, но продолжала существовать как монастырь благодаря тому, что заведующая музеем, Лидия Васильевна Защук, была верующим человеком и всеми силами старалась, чтобы хотя бы в одном храме шло богослужение и чтобы вообще братия могла жить в ограде монастырской. При монастыре тогда еще существовало подворье Шамординского женского монастыря. Заведующей была схимонахиня Мария, очень духовно умудренная старица, жившая со своей келейницей — монахиней Ольгой. У них я и остановилась.

7 августа. После панихиды по отцу Анатолию все пошли к отцу Нектарию, и я тоже, но с мыслью: "Благословлюсь и уеду".

Из монастыря шла хорошо протоптанная дорожка через лес в Скит. Батюшка о. Нектарий жил в "хибарке" направо от Святых ворот Скита, в келье покойных старцев о. Амвросия и о. Иосифа. Мужчины входили через Святые ворота, женщины же прямо снаружи, через пристроенные комнаты, в которых и дожидались выхода Старца, или когда он через келейника своего (о. Севастиана) позовет к себе.

При жизни батюшки о. Анатолия старец Нектарий принимал мало. Весь народ, все богомольцы шли к о. Анатолию, который выходил в приемную, быстро благословлял и, отвечая на вопросы, большую половину народа отпускал.

Теперь, после смерти о. Анатолия, вся толпа приезжих хлынула к о. Нектарию, так что, когда я вошла, было много народу.

Пробравшись в самую последнюю комнату, смежную с коридорчиком, который вел в покои Старца, я стала у стенки и начала наблюдать. Было тихо и благоговейно, никто не разговаривал. Перед большой иконой "Достойно есть" горела красная лампада и озаряла сосредоточенные лица присутствующих.

Вот вышел Батюшка. Весь его облик, все движения были не те, что у о. Анатолия. Он был в длинном халатике с матерчатым поясом, на ногах мягкие туфли, в руке четки и носовой платок, углом которого он вытирал глаза.

Батюшка медленно подошел к иконе, медленно перекрестился, произнес: "Заступи, спаси и помилуй, Боже, Твоею благодатию", —и стал обходить присутствующих, не спеша каждого благословляя, но молча, не отвечая на вопросы и на просьбы принять. Подошел и ко мне, благословил. Келейник сказал: "Вот матушка приехала к нам из Полтавской губернии". Батюшка ответил: "Ну что ж, милости просим", — и ушел.

Осталась сидеть и ждать, просидела всенощную, Батюшка несколько раз выходил, наконец благословил на сон грядущий. Ушла с намерением на другой день уехать.

8 августа. Опять я в "хибарке" о. Нектария, уже прихожу сегодня в третий раз — и все Батюшка не принимает! Почему же это? Народу много, одни приходят, другие уходят. Сижу и думаю: "Батюшка, отец Анатолий, к тебе ехала, тебя нет, и ничего я не добьюсь". Состояние ужасное.

Сижу долго, долго... Народу уже мало, исповедники разошлись. Батюшка выходил уже несколько раз на общее благословение, но я все никак не могу к нему попасть! Наконец, уже в 10 часов, нас осталось семь человек, Батюшка вышел и сказал: "Благословение вам на сон грядущий". Надо было уходить. На меня нашло такое отчаяние: "Ну что же делать! Ведь и домой нужно уже ехать".

Батюшка заволновался, что темно нам будет идти, принес нам фонарик. Я передала некоторые поручения о. Адриана, то есть его иерейский крест, чтобы Батюшка поносил, просфору и письмо. Батюшка поблагодарил и благословил. Я почувствовала покой, появилась надежда, что примет завтра, решила не ехать домой, не побывав у Батюшки, появилась какая-то покорность.

Придя домой к матушке Марии, получила епитрахиль о. Анатолия для передачи о. Адриану и его карточки и, успокоенная матушкой, что о. Нектарий меня испытывает, легла спать с надеждой, что завтра побываю у Батюшки.

9 августа. Была у обедни, потом в келлии покойного о. Анатолия, наконец сижу в "хибарке" о. Нектария.

Сижу и сижу и все даром, Батюшка не принимает. Берет смущение. Ведь я уже третий день здесь, в "хибарке": просиживаю вечерние богослужения, не знаю, когда говеть, когда ехать домой. Хоть и мелькает мысль, что Батюшка испытывает мое терпение, но эту мысль вытесняет другая: "Батюшки отца Анатолия нет, и я не добьюсь толку, уеду ни с чем". Появляется какое-то раздражение, решаю: "Вот сейчас выйдет отец Нектарий на общее благословение, получу благословение и завтра уеду, все равно отца Анатолия мне никто не заменит".

Бьет 10 часов, выходит Батюшка, благословляет всех молча, а мне вдруг говорит: "Ну что ж, опоздала к отцу Анатолию, пеняй на себя, а что же ты пришла к моему недостоинству, он был великий Старец, а я только земнородный".

Господи, думаю, как же это Батюшка почувствовал мои сомнения, как он узнал мою мысль?

Говорю: "Батюшка, примите меня!" Улыбается. Уходя к себе говорит: "Ты подожди, вот если она уступит, то я приму тебя". Лидия Васильевна, конечно, не уступает и идет к Батюшке, он поворачивается и говорит мне: "Ты подожди, я сейчас".

Ждем. Нас осталось только двое: я и еще одна послушница Лиза из монастыря "Отрада и Утешение". Лиза говорит о том, что ей некуда деваться, что монастырь ее разогнали большевики. Мне ее жалко, хочется сказать, чтобы ехала со мной к нам, но я ничего не говорю, думая, что ведь Батюшка должен сам решить, как ей быть. Сидим, а часы все бьют, время идет, темно, только горит лампада перед образом "Достойно есть".

Бьет уже 12 часов, келейник давно спит, не выходит уже. В душе мир и покой. Думаю: "Все равно, пусть Батюшка позовет, когда захочет, ведь поздно, ему нужен отдых".

Наконец выходит Батюшка с Лидией Васильевной (заведующей музеем) и говорит мне: "Уже поздно, надо домой". — "Да я и не прошу Вас, Батюшка, Вам нужно отдохнуть". Обращается к Лизе: "Видишь, как матушка смиряется. Ведь ты уже третий раз приходишь?" — "Не третий раз, Батюшка, а третий день". — "Ну ничего, ничего, ведь отца Анатолия пропустила".

Обращается к Лизе: "Ты что же скорбишь, может, к матушке поедешь? Возьмешь ее?" Отвечаю: "Не знаю, Батюшка, как Вы", а сама думаю: "Зачем она мне?" Поворачивается к Лизе и говорит: "Нет, нет, иди в Калугу, тебе в миру жить нельзя, а матушке мы другую помощницу найдем". Думаю: "Господи, какую помощницу, я ведь ничего не говорила". Уходим домой.

Я ложусь спать, успокоенная, умиротворенная; является надежда, что Батюшка в конце концов примет, ведь не даст же уехать так.

10 августа. Сижу опять в "хибарке", уже два раза выходил Батюшка на общее благословение, келейник обо мне докладывает — не помогает.

Если бы кто-нибудь спросил: "Что вы делали в Оптиной?" — я могла бы ответить: "Сидела в «хибарке»". Сколько за это время пережито, перечувствовано!

Уже 5 часов, сил больше нет, опять нахлынули всякие мысли... В церкви кончилось правило, опять привалил народ исповедоваться.

Значит, их позовут, а я опять просижу здесь всенощную, и ничего... Господи, как хочется к Батюшке, но больше уже нет сил терпеть! Не знаю, что делать. Вероятно, завтра просто пойду исповедоваться, в пятницу причащусь и уеду, ведь поезд до Козельска только в пятницу и во вторник, но до вторника оставаться страшно: что-то дома?

Вдруг выходит келейник и зовет меня. Господи, неужели? Страх, что ведь я больше не попаду уже к Батюшке, что надо ничего не забыть, что надо исполнить все поручения о. Адриана. Вхожу в комнату с трепетом. Батюшки нет, в комнате полумрак, горит лампада перед образом Божией Матери "Скоропослушницы". Проходит некоторое время, я немного успокаиваюсь...

Входит Батюшка: "Ну что же ты, матушка, опоздала к своему старцу отцу Анатолию, он ведь писал тебе, а ты не ехала (откуда он знает, что писал?), сама виновата. Я ведь только еще начинаю, сам скорблю, что потерял своего духовного отца, а ты ко мне! Ты бы ехала в Киев, там ведь у вас много духовных лиц: 52 епископа".

Я уже не в силах сдержаться и начинаю плакать. Батюшка гладит ласково по голове, усаживает и говорит: "Ну, ну, рассказывай". Сразу так хорошо стало. Говорю, что не знаю, с чего начать: говорить ли свое, или поручения о. Адриана? Батюшка мне строго говорит: "Раз приехала, говори свое, а твой отец Адриан сам захочет — так приедет, а не тебя будет посылать". Говорили долго. Батюшка так участливо расспрашивал, и все, что мучило, что казалось горьким, обидным — вдруг стало таким неважным, таким легко переносимым.

Чувствуется какая-то радость и любовь к Батюшке. Келейник стучит и докладывает, что какая-то женщина торопится в Сухиничи, просит ее принять; Батюшка разрешает, и она входит.

Неужели мне уходить? Батюшка поворачивается и говорит мне: "На вот,почитай мне письма". Распечатывает идает: "Ты разбери, а я сейчас". Уходит сженщиной. Я сижу, разобрала письма,очень безграмотные. Батюшки нет. Я беру книгу со стола — "Письма старцаАмвросия"— и перелистываю. Попадается письмо, которое подходит к вопросам о. Адриана, заданным Батюшке: "А если бы, по какому-нибудь случаю начались разговоры о Церкви, особенно же о предложении каких-либо перемен в ней или нововведений, тогда должно говорить истину". Как странно, что мне открылось именно это место! Входит Батюшка, я слышу, как он отправляет женщину исповедоваться к какому-то иеромонаху, потом он подходит ко мне и спрашивает: "Ты что это?" Говорю, что читала, и спрашиваю, где можно купить такую книгу.

"Да тебе зачем? Ведь это письма старца Амвросия к мирянам, потом собранные. Ты вот пособирай все письма, что твой батюшка получает, мы их с тобой издадим и озаглавим: "Письма к досточтимому иерею Адриану". Ведь получает он письма?" — "Получает". — "А ты собирай". Улыбается, но чувствуется такая ласка и любовь. Вдруг берет книгу и заставляет читать вслух то же письмо,которое мне сразу открылось. Читаю от начала до конца. Батюшка встает и говорит мне: "Помоги мне, а то мне все некогда, возьми это письмо, вот тебе бумага, чернила, перо; перепиши все отначала до конца и сейчас же мне принеси. Вот пойди туда, к окошечку". Иду,Батюшка за мной, усаживает меня. Кончаю переписывать и, когда Батюшка освободился, храбро иду к нему: "Батюшка, переписала". — "Ну и умница, вот ты теперь еще напиши: "копия", а ког да наше недостоинство подпишется, ты отвезешь своему батюшке отцу Адриану и скажешь, что это мы с тобой ему написали".

Батюшка, а крест отца Адриана, вы уже поносили его?" — "Крест? Где же он!" Ищет: "Господи, помилуй! Господи, помилуй! Господи, помилуй!.." — нашел. "Ты вот стань здесь перед образом на колени, перед Благодатью". Становлюсь, настроение трепетное, молитвенное. Чувствую, что мне на шею Батюшка надевает крест и благословляет им. "Ты вот так и не снимай его, а так и поезжай к батюшке отцу Адриану". Встаю с колен, снимаю крест и прошу Батюшку поносить его. Он опять начинает говорить о своем недостоинстве... Какой-то особый способ смиряться и приводить в недоумение приходящих, но я уже начинаю привыкать к Батюшке, начинаю его упрашивать поносить крест. Кончается тем, что он соглашается, усаживает около себя.

"Батюшка, я так рада посидеть с Вами, но я знаю, как там все ждут". — "Ничего, ничего, мы с тобой посидим, пока нам келейник позволит. Ну, рассказывай мне еще о своих добродетелях". — "Батюшка, да у меня только одни грехи, а добродетелей нет".

Опять началась беседа, ласковые расспросы, решительные наставления... Открывались какие-то новые горизонты, верилось в Промысл Божий, каждое слово в устах Батюшки имело смысл. "Ну, а отец Адриан, ведь он скоро протоиереем будет?" — "Что Вы, Батюшка, духовенство наше и теперь недовольно, что он так быстро получил награды". — "А как вы живете? Хлебушка хватает ли? Батюшка твой в журнале никаком не пишет? А он часто служит?" Говорю, что теперь ежедневно и всегда его поминает. Батюшка благодарит.

Келейник несколько раз стучит и о ком-то докладывает. Уходить так не хочется! Батюшка оставляет в Оптиной до вторника, 16-го августа, говеть назначает 14-го, в воскресенье.

Что-то дома? Но чувствую, что беспокойства нет, а, наоборот, так радостно! Входит келейник и уже не выходит, о ком-то докладывая. Батюшка благословляет и говорит: "Ты не беспокойся, все будет хорошо". Потом становится перед образом и говорит: "Помилуй, Господи, раба твоего, иерея Адриана, и сохрани его Твоею благодатию".

Благословляюсь уходить, и вдруг страх, что Батюшка может послать меня исповедоваться к о. Палладию, как ту женщину. "Батюшка, не посылайте меня к кому-нибудь другому исповедоваться!"— "Нет, нет, придешь ко мне". Слава Богу. Пошла в церковь на конец богослужения. Как хорошо! Какая-то необыкновенная радость и благодарность Господу! О доме больше не думаю, кажется, осталась бы здесь навсегда; вероятно, я плохая жена и мать.

11 августа. Была в церкви, потом на панихиде по о. Анатолию; пришла в "хибарку" и здесь провела остаток дня.

Как хорошо! Достаточно посмотреть на Батюшку, когда он выходит молиться, благословляет — так покойно делается. Конечно, опять бы пошла к нему, но знаю, что нельзя, я была уже вчера, а ведь столько народу дожидается!

12 августа. Сижу в "хибарке", опять являются смущающие мысли: "А вдруг меня Батюшка завтра не поисповедует, а пошлет к отцу Палладию?" Начинаю волноваться. Вдруг вышел Батюшка и,прямо подойдя ко мне, погладил меня по голове и так ласково сказал: "Матушка, радость ты наша". Так хорошо сразу стало и все волнения прошли. Бедный Батюшка, он, вероятно, очень устал сегодня, сколько людей принял и братию исповедовал.

13 августа. Сегодня в первый раз исповедовалась у Батюшки. Вошла самая последняя. Батюшка усадил на диванчик, а сам стоял рядом в епитрахили и поручах. Опять начались разговоры и расспросы. Пересмотрена была вся жизнь,при этом часто не я рассказывала, а сам Батюшка как бы вспоминал некоторые важные случаи и поступки. Все время была мысль: "А вдруг я что-нибудь забуду или не так объясню". Но чем дальше, тем больше и больше чувствовалось, что Батюшке объяснять ничего не нужно, он сам объяснял, почему и отчего то или другое случилось в моей жизни. Наконец Батюшка спросил: "А ты хочешь завтра приступать к Божественному причащению?" — "Да, да, Батюшка". —"Ну, так подойди к Божественной Благодати",— и подвел меня к иконам. Я думала: "Вот сейчас начнется исповедь".Вдруг почувствовала епитрахиль на голове и услышала слова разрешительной молитвы: "Прощаю и разрешаю чадо мое духовное..."

Кто исповедовался у Батюшки, тотзнает, какая всегда радость бывает в душе от этих слов: чадо мое духовное. Какое счастье быть его чадом!

Исповедь кончилась, я вышла из "хибарки", и от всего пережитого только что — просто не понимала где я!

14 августа. Причащалась сегодня и соборовалась. Так хорошо и радостно. О доме совсем не беспокоюсь, уверена, что там все хорошо.

Вчера мне Батюшка сказал: "Может быть, ты останешься у нас до церковного нового года, до 1 сентября? Я тебя буду принимать каждый день". Я была бы рада остаться, да все-таки надо ехать. Просила Батюшку меня принять перед отъездом еще хоть один раз. Обещал.

15 августа. Сегодня была торжественная служба, служил епископ Михей. Потом принесли икону Калужской Божией Матери. Вечером удалось побывать у Батюшки и выяснить вопрос, у кого исповедоваться дома. Батюшка заставил меня называть всех священников по имени, а когда я никак не могла вспомнить имя одного старичка-священника из кладбищенской церкви, он мне сказал у него и исповедоваться и прибавил, чтобы и о. Адриан тоже у него исповедовался. А он как раз и был духовником нашего духовенства. Потом Батюшка много шутил, говорил, что приготовит о. Адриану приход в Козельске и вызовет нас всех в Козельск через год. Завтра сказал прийти к нему в 12 часов дня для напутствия на дорогу.

Монастырская гостиница и Святые врата
Оптина пустынь в начале XX века.
Монастырская гостиница и Святые врата

16 августа. С утра носили икону Калужской Богоматери по келлиям, потом все пошли ее провожать. У колодца св. Пафнутия было освящение воды архимандритом Пантелеймоном (Неточность. Казначей Оптиной Пустыни отец Пантелеймон был в сане игумена. Впоследствии принял мученическую кончину.— Прим. ред.).

Так хорошо молилось, все время шла рядом с иконой, всю дорогу читали акафист и пели. Набрала воды и пошла к Батюшке.

Батюшка так трогательно снаряжал в дорогу. Дал мне свой носовой платок, куда увязал сухариков. Меня благословил иконкой Казанской Богоматери, на которой написал: "Благодать". Дал иконку для о. Адриана и вернул его крест. Так ясно, отчетливо читал молитвы напутственного молебна. Была мысль: "Хоть бы еще Господь привел побывать у Батюшки". Попросила Батюшку разрешение еще приехать. "Конечно, приезжай, приезжай зимой, тогда у меня народу мало, и я скучаю". — "Батюшка, да ведь все равно народ у вас будет, и трудно будет к вам попасть". — "Нет, нет, приезжай, я буду принимать тебя каждый день".

Простилась с Батюшкой с теплым, благодарным чувством. Хотя бы подольше сохранилось это необыкновенное мирное состояние! Спаси его, Господи, дорогого нашего Батюшку. Вечером выехала из Козельска.


20 января. Приехала, слава Богу; просто не верится, что Господь опять привел меня в благословенную Оптину.

Терпения не хватило сидеть на станции Сухиничи и ждать поезда на Козельск. Дождалась утра и поехала прямо на лошадях (60 верст) до монастыря. Ведь Батюшка обещал принимать ежедневно! Дорога была трудная, был страшный мороз, а ведь была одета не для путешествия в санях!

Но вот наконец я и в "хибарке"; два часа, сейчас должен выйти Батюшка. Чувствую, что очень волнуюсь и даже боюсь попасть к Батюшке — такой сумбур в голове и усталость! Но вот вышел келейник о. Севастиан и попросил всех отъезжающих; за ними пошли все, и я в том числе. Стала я в сенцах, в очереди; слышу, как Батюшка в приемной читает молитву к путешествию, всех отъезжающих кропит святой водой, а потом идет и ко всем нам с кропилом и каждого тоже окропляет. Подошел ко мне, поднял кропило и так ласково, ласково: "Матушка, радость ты наша, что же ты к нам приехала? Мы очень, очень благодарны, и нам это будет полезно, но что же мы можем тебе дать?" Покропил святой водой, обошел дальше всех, вернулся опять, подошел ко мне и потянул за руку. Можно было остаться в приемной, но сделалось как-то страшно, да и чувствовалась усталость после дороги. В душе же было какое-то ликование — решила уйти со всеми остальными.

21 января. Сижу целый день. Батюшка на общем благословении очень ласков, иногда что-нибудь говорит, но не зовет. Наконец поздно вечером вдруг говорит: "А ты у нас ведь весь Пост останешься, ведь правда?" Ушла с тревогой! Как же так? Ведь Батюшка знает, что я остаться не могу.

22 января. Опять провожу время в "хибарке". Уже начало четвертого, сейчас всех отошлют в церковь на повечерие. Кто сегодня будет тем счастливцем, кто останется здесь с Батюшкой? Вдруг слышу: о. Севастиан докладывает обо мне; ответа батюшкиного я не слышу, но входит о. Севастиан и зовет меня. С трепетом перехожу порог приемной. Батюшки нет довольно долго. Много было передумано за эти две минуты. Все переживания, которые казались горькими, тяжелыми, вдруг стали совсем неважными; вся обстановка комнаты действовала умиротворяюще, в душе было благоговение и трепет. Батюшка вошел: "Ну что же, как у вас, рассказывай". Начинаю рассказывать; Батюшка перебивает и говорит, что я должна остаться на весь Пост. Говорю, доказываю, рассказываю, с какими трудностями удалось уехать, а Батюшка все свое. Наконец говорит: "Ну, останешься первую неделю". Потом вдруг говорит: "Но ведь ты с отцом Адрианом совсем к нам приедешь весной, то есть летом?" Ничего не могу понять, опять те же слова!

Даю ему ложечку серебряную. Батюшка озабоченно говорит: "Чем же мне отблагодарить?"

Просидела у Батюшки до 11 часов ночи. <...> В продолжении этого времени Батюшка принял Лидию Васильевну (зав. музеем), меня же не захотел отпустить. И вот во время этих разных хозяйственных разговоров (тут и о. Петр приходил, другой келейник) у меня явилась мысль: "Как Батюшка должен уставать, как его внимание должно утомляться, как он может все время каждому отвечать на его вопросы!" Лидия Васильевна просит разрешения Батюшки что-нибудь почитать, а Батюшка поворачивается ко мне и говорит: "Ты знаешь, я ведь к вечеру начинаю лениться и ничего уже не могу, больше дремлю". Вот удивительно — Батюшка уловил мою мысль! Лидия Васильевна ушла, пришла Анюта, Батюшка засадил ее вязать, а я читала ему письма, которые он давал. Прочла письмо одной дамы, которая спрашивает, что ей делать, что у них все церкви "живые"? Я спросила, что делать, если и у нас дома все церкви будут "живыми"? "А ты приезжай с батюшкой к нам". Начинаю спрашивать объяснений. "Пусть прихода не бросает, а только если предложат оставить, все вместе приезжайте, я здесь устрою". Кончился наш вечер угощением меня и Анюты чаем с конфетами. Я ушла, как всегда от Батюшки, унося мир и покой.

Батюшка сказал приходить к нему каждый день, но не верится, что он сможет принимать каждый день.

23 января. Не была совсем. Были посетители деловые; Батюшка даже извинился, сказал, что занят.

24 января. Опять была у Батюшки с 11 утра до 11 вечера с перерывами на два часа. Как много слышала, как много почерпнула! Батюшка посадил ему переписывать, а в это время принимал. С чем только ни приходили! Иногда чувствовала, что мешаю, что человеку неприятно присутствие постороннего, просила разрешения уйти, но Батюшка не разрешал. В 8 часов Батюшка принял двух девушек, Таню и Анюту, которые у него бывают почти ежедневно. Батюшка всех нас угощал, состояние у меня было недоумевающее. Девушки все хохотали и ели, ели без конца сладости. Мне было неприятно сидеть с ними, было обидно за Батюшку, за самые стены "хибарки",не знала, что делать, чувствовала себя отвратительно. Еле-еле досидела; наконец стали уходить, было 11 часов. Пришла мать Людмила, которая, кажется, должна была читать Батюшке правило. Пришла домой на подворье к матушке Марии — было очень плохо на душе. Что же это такое? Каждый день Анюта, Таня... в "хибарке" ждут, а Батюшка столько времени уделяет им, которые этого не стоят, так как ведут себя так легкомысленно, далее у него.

25 января. Встала с какой-то тяжестью в душе; пошла к обедне, потом посидела дома, а в "хибарку" не шла. Отстояла повечерие, панихиду. Наконец пошла в "хибарку", мысли смущали, думала даже брать благословение на отъезд. После того как Батюшка отпустил всех исповедниц, все вошли в приемную к Батюшке за благословением. Вхожу за другими и, смотря на портрет старца Амвросия, думаю: "Помоги ты мне разобраться в поведении Батюшки". Батюшка благословляет меня и говорит остаться. Все начинают выходить из приемной. Анюта и Таня хотят остаться, но Батюшка отсылает их ко всенощной, потом запирает дверь на крючок, подходит ко мне и говорит: "Ну что же, матушка, как ты провела сегодняшний день?" — "Плохо, Батюшка". — "Ну, ну, не сердись на меня". Трепет объял меня! "Батюшка, я разве могу сердиться на вас, но мне было так обидно за вас, и я вас не понимала; ведь там все ждут, а тут у вас две хохочут". — "Ну ничего, ничего, где уж тебе понять! Ты и своего батюшку иногда не понимаешь!" Стало сразу так хорошо, все сомнения отлетели, было стыдно, что осудила Старца. Батюшка ласково погладил по голове и усадил на диван, дал читать вслух. Батюшка на вид дремал, но чувствовалось, что он не спит; временами взглядывала на Батюшку, и благоговение охватывало меня — чувствовалось, что Батюшка творит молитву. Вдруг о. Севастиан докладывает: Таня и Анюта. Батюшка вздрогнул, меня погладил по голове и сказал их позвать. Но мне уже ничего, я сижу, переписываю, а они пересыпают какие-то батюшкины продукты. В 11 часов приходит мать Людмила, а мы уходим.

Потом я узнала, как Батюшка всеми мерами старался отвлечь этих двух девушек от той жизни, что они вели. Он их удерживал в "хибарке", кормил сладостями, только бы они поменьше проводили время в своей легкомысленной компании.

26 января. Не попала к Батюшке, зато почти весь день провела в церкви

27 января. Не знаю, что и написать сегодня, столько было пережито необыкновенных минут! Была у Батюшки сначала с Анютой — отправил нас к вечерне, а потом я пришла и просидела одна с Батюшкой до 11.30 вечера. Устроил это второй келейник Батюшки — о. Петр. Он позапирал наружные двери и даже подвесил звонок, чтобы никто не помешал.

Батюшка был какой-то особенный, он часто погружался в молитву, в эти минуты я боялась шевельнуться и все думала: "Ведь я не стою того, чтобы сейчас быть с Батюшкой". Трудно описать этот вечер. Я писала, читала вслух; во время чтения Батюшка часто прислонялся к спинке дивана и закрывал глаза. Что мне ни приходилось читать — все как-то или подходило ко мне или казалось нужным для о. Адриана. Зашел разговор о последних временах. Батюшка сказал: "Нилус, правда, написал свою книгу давно, когда еще мало говорили об этом, но он все-таки очень увлекается в своих заключениях. Вот ты в этом деле и батюшке своему почаще говори: "Умерьте свои восторги".

"Нилус в своей книге поместил письмо одной девицы, в котором она описывает свой сон. Ей виделись святые на небе, которые сказали, что конец будет в 24-м году, но, может быть, еще будет отсрочка".

"Отец Иоанн Кронштадтский говорит о 30-м годе. У нас все время была опасность со стороны гражданской власти, эти три года мы (Оптина) держались каким-то чудом, а теперь начинается опасность в самой Церкви нашей Русской. Ведь теперь началось вольнодумство в Церкви и это опасно!"

"Ты знаешь, если перевести апокалиптическое число 666, то получится "вольнодумец".

Батюшка еще говорил из Апокалипсиса, но, к сожалению, мне не все было понятно; переспросить же боялась, так как несколько раз убеждалась, что в такие минуты Батюшку переспрашивать нельзя, он сейчас перестанет говорить и обратит все в шутку.

Помню еще знаменательные слова: "Тех, кто останутся верными Православной Церкви, где бы они ни были разбросаны, Господь всех соберет вместе, как апостолов при Успении Богоматери"

29 января, воскресенье. У Батюшки продолжаю бывать ежедневно. Просто не пойму, как это, почему? За что мне такая радость? Часто просиживаю у него часами одна в комнате, часто пишу ему или читаю, иногда бываю не одна, а с кем-нибудь. Но никогда Батюшка не оставляет меня без внимания. Раз был такой случай. Были мы вместе с Марусей Калужской. Батюшка усадил меня писать, а она читала громко канон Богоматери "Скоропослушнице"; Батюшка сидел тут же и якобы смотрел в книгу. Это были какие-то необыкновенные минуты. Потом Батюшка дал Марусе читать письмо "О церковном пении" из журнала "Русский инок". Я писала и думала: "Ведь это письмо читается для меня, чтобы я передала отцу Адриану, который сейчас интересуется вопросом о церковном пении". Отец Севастиан вызвал Батюшку на общее благословение, Батюшка поднялся уходить, Маруся спросила его: подождать ли ей с чтением? Батюшка ответил: "Нет, нет, читай, это ты для матушки читаешь". Возвращается и говорит мне: "Помнишь, мы с тобой послали письмо отца Амвросия твоему батюшке, а вот сейчас пошлем и это".

Как я рада, что предстоит новая переписка, что можно будет опять сидеть с Батюшкой, а то я свое переписывание уже кончаю. Переписывала же из жития Сильвестра Римского, его спор с евреями, а у Батюшки есть один еврей, который хочет креститься, и ему, по словам Батюшки, нужны доказательства нашей веры.

31 января. Сегодня Батюшка сказал:"Окружающие иереи сначала хорошо к нам относились, хотя и не посещали нас, а теперь мы с ними разошлись во взглядах, они подписались в "живую церковь", а мы нет, они нас обвиняют теперь в староправославии ".

Читала вслух брошюру о пророчествах в Апокалипсисе. Там говорится о последовательном снятии 7-ми печатей, со снятием же последней, 7-й, последует конец мира.

Период же между 6-й и 7-й будет более продолжительный, чем предыдущие, и будет делиться на 7 более кратких. Батюшка посмотрел на меня и сказал: "Отец Иоанн Кронштадтский говорит, что 6-я печать уже снята... понимаешь?" Итак это Батюшка сказал серьезно, вдумчиво, а потом опять начал шутить.

Так трудно с Батюшкой. Переспрашивать ничего нельзя. Если попросишь объяснения чего-нибудь, сейчас получаешь ответ: "У тебя есть твой батюшка, он тебе все объяснит".

2 февраля. Сегодня причащалась. Так было хорошо. Никогда не забуду вчерашней исповеди. Полумрак в комнате, одна лампадочка горит, и Батюшка с непокрытой головой в епитрахили и поручах. На этот раз исповедь была обыкновенной, по книжке, как принято в Оптиной. Батюшка поразил тем, что помнил все предыдущее, несмотря на такое, почти ежедневное, количество исповедников. И эта необыкновенная любовь и ласка: "Я прошу тебя этого не делать, я очень прошу тебя..." В эти минуты готова все обещать, а потом так скоро все забывается, и, увы, только короткое время звучит в ушах эта просьба Батюшки и его разрешительная молитва: "Разрешаю чадо мое духовное".

После причастия пришла к нему, так ласково, ласково поздравил. Батюшка наш дорогой, как я привязалась к нему!

Но зато сегодня со второй половины Дня начались испытания! Не могу понять, что случилось, почему это сегодня Батюшка меня не оставляет у себя; ведь всегда, всегда я бывала у него, а сегодня вдруг, когда мне нужно обязательно окончить переписывать для о. Адриана — я не могу попасть к Батюшке. Он все отправляет меня: то обедать, то к вечерне, то, наконец, желает мне спокойной ночи. Я несколько раз говорю, что мне нужно уезжать, тогда Батюшка мне говорит:"Вот крест вынесут и поедешь, останься до 4-й недели Великого поста!" В другой раз сказал, чтобы провела 1-ю неделю, а обращаясь к присутствующим, сказал: "Вот я матушку усиленно оставляю на 1-ю неделю Великого поста, а она мне отвечает, что ей не нравятся постовые напевы, и потому она хочет уезжать". Наконец около 10 часов вечера иду сама к Батюшке... Он встречает: "Что же ты не приходила писать? Я ведь тебя жду целый день". Я начала просить разрешения (пятница масленой недели) уехать, так как мне обязательно нужно быть дома к Прощеному воскресенью. Сначала Батюшка убеждал остаться первую неделю, но потом согласился отпустить меня завтра и объявил, что у нас "прощальный вечер".

Окончила переписывать для о. Адриана. Батюшка начал делать приписки на этом письме о церковном пении. Вошла одна дама из Смоленска, Батюшка дал ей читать вслух акафист, присланный о. Адрианом, "Неувядаемый цвет", а сам продолжал писать. Дал для о. Адриана книгу Ефрема Сирина и помянник. Мне Батюшка надел кольцо на палец, надавал много просфорок и дал голубую ленточку. С грустью уходила, зная, что это уже последний вечер.

3 февраля, пятница. Сегодня прощалась с Батюшкой и пробыла одна с 11 до 4 часов. Как подумаю, что уже сегодня вечером буду сидеть на вокзале, а не в этой милой, дорогой комнатке! Только подумала, а Батюшка дает письмо читать и говорит: "Видишь, какие мне пишут письма". Читаю: "Милый, дорогой Батюшка, вспоминаю Вашу "хибарку", так грустно, что уехала..." и так далее. Я смеюсь и бросаю письмо. "А ты мне будешь писать?" Говорю, что меня смущает то, что мои письма ему будет читать кто-нибудь из посторонних. Батюшка говорит, что он мои письма будет читать сам. Потом говорит: "Хочешь, я напишу тебе письмо сам? Только ты не взыщи за каракули". Батюшка всегда так ласково говорит об о. Адриане и так убедительно просит, чтобы он не подписывался в "живую церковь". "Ты знаешь, все священники, которые бывают у меня и которые подписались, говорят: "Как будто мы что-то потеряли". Это благодать отошла".

Прошу Батюшку, чтобы он не забывал меня благословлять заочно.

"Буду, буду всегда; как 9 часов вечера, так и знай, что я тебя благословляю". Вот радость-то, вот хорошо!

Когда читал молитву к путешествию, прервал ее и сказал мне: "Видишь, мы молим Господа, чтобы ты еще приехала к нам".

Как вышло странно: уезжало нас трое — Вера Ильинична, монахиня и я. Вера Ильинична была на молебне вместе со мной, а монахиня опоздала и подошла только под благословение. Батюшка, благословляя Веру Ильиничну, вдруг говорит ей: "Ты ведь едешь, отвези ее", — показывает на меня. Почему это он так сказал? Он ведь знает, что меня на вокзал обещал отвезти о. казначей Пантелеймон на монастырской лошади. Пришла домой, лошадь была готова, и о. Казначей с матушкой Ольгой отвезли меня на станцию и уехали, оставив до жидаться поезда, который отходил в два часа дня.

Открывается касса, подхожу брать билет и вдруг узнаю, что билеты вздорожали и у меня не хватает денег, так как я лишние раздала монахам, оставив себе в обрез. Меня выручила Вера Ильинична, дала денег, и тут нам вспомнились слова Батюшки: "отвези ее". А монахиня, бедная, должна была вернуться ночевать в Оптину, так как у нее тоже денег не хватило; она ведь и на молебне не была...

9 февраля. Никогда не забуду моего путешествия! Сколько натерпелась я в дороге! Вот что значит не послушаться Батюшки! Говорил он пожить первую неделю Поста, а я выпросила позволение ехать — ну, зато и помучилась!

На станции Сухиничи мы расстались с Верой Ильиничной — она поехала на Смоленск, а я, пересев на другой поезд, на Бахмач. В Бахмач приехала в четыре часа утра в Прощеное воскресенье. Вдруг узнаю, что поезд на Ромны только что ушел, что поездов больше не будет целую неделю по случаю заносов!

Переезжаю на товарный Бахмач, узнаю, что товарных поездов тоже нет.

Что делать? Ведь и денег нет! В голове мысль: "Батюшка, помоги, что делать, на что решиться". Кругом слышу, что собираются ехать на лошадях, но едут не прямо до Ромен (80 верст), а сначала нанимают подводу до станции Рубанка. А у меня ведь денег нет!

Вдруг подходит ко мне молодой человек в бекеше, вид у него советского комиссара, и предлагает довезти меня до станции Рубанка на казенных лошадях. В голове мысль: "Кто он такой? Комиссар, еврей?" — не разберу. Не знаю, на что решиться, потом вдруг сразу решаюсь. Сидим, ждем лошадей, — лошадей нет. Продрогли, на вокзале не топлено, идем вместе нанимать квартиру на ночлег у железнодорожников.

Утром моему спутнику делается дурно, что-то с сердцем, оказывается — угорел. Попросил открыть его корзину и дать полотенце. Открыла и испугалась: лежат пачки денег! Пока пришел в себя, сходил к врачу и узнал насчет казенных лошадей — началась метель, снег так и валит. Выехали мы после метели в 4-м часу на обыкновенной крестьянской подводе (лошади казенные не приехали). Добираемся до станции Григоровка, уже стемнело, спрашиваем дорогу дальше нам советуют остаться ночевать, но спутник мой не соглашается; он даже грозит револьвером вознице, чтобы только вез, а мне говорит, что он везет много денег и ночевать нигде не хочет. Едем дальше, темно, дороги нет. Я совершенно замерзла; спутник мой идет вперед и, зажигая зажигалку, ищет дорогу. Встречаем волка, наконец видим огонек, подъезжаем кнему. Возница наш категорически заявляет, что дальше не поедет, опять угрозы револьвером, расспрашиваем дорогу и едем дальше. Опять та же история: дороги нет, все заметено снегом, видим огонек, идем к нему — та же лачуга, укоторой мы только что были и спрашивали дорогу. Значит, мы крутились на одном месте! Приходится здесь остаться. Уже 12 часов ночи. Входим, у меня так замерзли ноги, что меня почти внеслина руках и уложили на лежанку. Лежим рядом, людей в избе много; теснота игрязь. Всю ночь проговорили. Сначала разговор и поведение моего спутника были очень неприятные, но потом выяснилось, что он бывший офицер. Он мне признался, что совсем запутался: он и офицер, и женат, и жена не с ним.

Посоветовала ему съездить к Старцу — обещал. Призналась, что муж мой священник, а раньше не говорила, боясь, что он не довезет меня куда нужно. На другой день, то есть уже во вторник первой недели Поста, добираемся до станции Рубанка, и попадаю я на квартиру моего спутника, который живет еще с двумя своими товарищами. Хозяйка пустила к себе в комнату переночевать. Настроение у меня ужасное, приходится есть скоромный суп, и вообще, вся эта обстановка советских деятелей! Всю среду хожу, хлопочу насчет лошадей, мне помогают; наконец в четверг находим! В одних санях едут три еврея, в других один, который берет меня на половинных началах.

Выезжаем, лошаденка еле-еле плетется. Добираемся до деревни Великие Бубны, лошадь останавливается — ни с места. Просимся, чтобы пустили нас куда-нибудь во двор покормить лошадей, крестьяне не хотят пускать евреев! Наконец я пошла обходить дворы — и нас пустили. Отдохнули, лошади поели, выезжаем. Наша лошадь опять останавливается. Те сани уехали; остаюсь я со своим спутником. Спрашиваю, есть ли у него деньги? Нет. Иду нанимать подводчика, а наш соглашается здесь, в деревне, подождать, пока новый вернется и ему заплатит. Договариваюсь с одним крестьянином, он уже дает своей лошади овес, вдруг приходит наш подводчик с уже нанятой им подводой. Тогда этот, что дал лошади своей овес, требует, чтобы мы ему за него заплатили! Я просто чуть не плачу от всех волнений. Измучилась ужасно, но знаю, что это потому,что не послушалась Старца. Батюшка с первого дня моего приезда оставлял на весь Пост, а потом уже хотя бы на первую неделю! И надо было остаться, это был последний Великий пост, что существовал монастырь. В конце пятой недели Великого поста начала работать ликвидационная комиссия, службы церковные прекратились. Монахи постепенно выселялись; многие из братии устраивались жить в Козельске (три версты от Оптиной), старшим иеромонахом и духовником у них был о. Досифей. Через некоторое время удалось все-таки в Оптиной получить один храм как приходской, и в нем служил иеромонах Никон. Для нашего дорогого Батюшки тоже начались испытания: болезнь, арест и, наконец, выезд в Брянскую губернию. Сначала Батюшку увез его духовный сын Василий Петрович Осин на свой хутор под местечко Плохино, а потом он его перевез к своему шурину Андрею Евфимовичу Денежкину в село Холмищи.


Следующая моя поездка к Батюшке была в начале Петровского поста 1923 года. Поездка была очень печальная. Ездили мы вместе с о. Адрианом. Он был болен и ехал в Киев посоветоваться с врачами. Заезжали в Козельск, где собралась почти вся братия Оптинская, чтобы узнать подробно, как поехать к Батюшке в село Холмищи.

Встретились в Козельске с о. Димитрием Ивановым, который только что вернулся от Батюшки; он посоветовал о. Адриану взять с собой епитрахиль, так как ее у Батюшки нет, и он не сможет исповедовать.

Наняли мы одного старичка-крестьянина, помню, его называли по отчеству Ермолаевич, и поехали. С нами ехал секретарь Батюшки о. Кирилл Зленко и еще один молодой человек — киевлянин.

Село Холмищи от Козельска — в шестидесяти верстах, а от станции Думиничи — в двадцати пяти верстах.

От Козельска мы ехали по большой дороге, а потом свернули на проселочную, в одном месте переезжали паромом; вообще местность болотистая, и весной и осенью дороги настолько плохи и залиты водой, что временами и почту доставлять было нельзя.

Мы приехали к вечеру. Батюшка жил у одного зажиточного крестьянина Андрея Евфимовича Денежкина. Он был вдовец... В то время у него жила его родственница, монахиня. С Батюшкой же приехал его второй келейник — о. Петр. Батюшке была отведена половина избы, отделенная коридором от помещения хозяина. У Батюшки была маленькая передняя, приемная и его личная комната. Не могу без грусти вспомнить об этом посещении Батюшки. Он совершенно ничего не говорил, а только повторял: "Я сейчас болен, в изгнании, без своей братии, я сам ничего не знаю и нуждаюсь в поддержке".

Отец Адриан еле-еле упросил его по-исповедовать. Батюшка, поисповедовав, отдал ему обратно привезенную епитрахиль со словами: "Она будет тебе полезна". Послал о. Адриана для выяснения некоторых вопросов к владыке Михею, который жил где-то под Козельском. Меня Батюшка отказался исповедовать, а послал к иеромонаху о. Никону, который еще служил тогда в Оптинском храме, существовавшем некоторое время как приходской. Я много наплакалась. Мы с о. Адрианом пробыли только сутки и уехали обратно в Козельск. Отец Адриан вместе с о. Димитрием предпринял путешествие к владыке Михею, и мы уехали в Киев.


Только в мае 1925 года я вновь приехала в Холмищи. Приехала со станции Думиничи. За время, что я не видела Батюшку, у меня родился второй сын, которого мы назвали Сергеем и записали Батюшку его крестным отцом.

Я с Батюшкой переписывалась, писала ему всегда, когда были трудные минуты, — и всегда после его ответов получала утешение.

Помню, в Пост был необыкновенный случай исцеления о. Адриана по батюшкиным молитвам. Каждый день вечером посылала в церковь лекарства (порошки, боржоми), с самого начала Поста были нестерпимые боли в желудке. С ужасом говорили между собой, что, пожалуй, он так разболеется, что не сможет и крест вынести. Скоромной пищи есть не хотел, и я не знала, что мне с ним делать! Написала одной монахине в Козельск, Анастасии, чтобы она попросила Батюшку помолиться. И вот как-то сразу, еще когда о. Адриан шел утром к Литургии в день выноса Креста, у него были боли, а к вечеру все прошло, и вечернее богослужение с выносом Креста прошло без болей. Боли прекратились и долгий период времени не возвращались. Мать Анастасия рассказывала, что Батюшка устроил краткий молебен, и все слышали, как он поминал "болящего иерея Адриана".

День Преполовения. Так хорошо около Батюшки, за что это мне? Невольно является мысль: "Кому много дано, с того много и взыщется". Батюшка мне сказал не ехать в Козельск: "Поживи лучше у нас, отдохнешь, успокоишься, а в Козельске сейчас все волнуются, там тебе нечего делать". Говорила, что хотела бы повидать о. Досифея, о. Кирилла и о. Никона. "Не надо, не надо, они все в беспокойстве". Сегодня пришли монахини из Козельска и рассказали, что о. Кирилла увезли большевики в Калугу, а о. Никон едет сюда к Батюшке, но остановился по дороге где-то ночевать.

Так хорошо было вчера; просто и сейчас не могу вспомнить без умиления! Когда я вошла с другими, Батюшка вышел из своей комнаты с пением: "Христос Воскресе", в розовой епитрахили, в цветном вышитом поясе, такой радостный и весь сияющий. Он очень ласково преподал мне первое благословение, сказал, что рад мне. Сразу же оставил меня, но здесь еще была София Александровна Энгельгардт, из Москвы, которая попросила меня ее оставить одну. Пришлось спросить у Батюшки позволение прийти потом и уйти сейчас.

Отпуская меня, Батюшка сказал, обращаясь к Софии Александровне: "Ты знаешь, Сонечка, когда ее батюшка заболевает, она больше начинает усердствовать в молитве". И вспомнились мне мои переживания в Пост во время болезни отца Адриана.

С четырех часов до позднего вечера я провела у Батюшки. Батюшка расспрашивал о нашей жизни, спросил, что волновало о. Адриана последнее время. Я рассказала о просящих материальной помощи и о посетителях вообще. Насчет оказания помощи Батюшка рассказал о праведном Филарете Милостивом, но отметил, что нужно разбираться и не всем помогать в одинаковой мере. Потом принес мне одну статью о монашестве, которую заставил прочесть, а сам как будто думал. Статья эта была, мне кажется, ответом о. Адриану на его письмо. В статье говорилось, что христианство требует гармонии духа с плотью, отнюдь не запрещая проявлений плотских, но требует подчинения их духу и как бы диеты в их проявлениях. Когда я кончила, Батюшка мне сказал: "Ты сделаешь выписки и повезешь отцу Адриану". Отдала новый наперсный крест о. Адриана, чтобы Батюшка поносил. Принесли самовар, мы вместе с Марией из Гомеля пили чай у Батюшки. Батюшка сам хозяйничал и нас угощал, такой был веселый и радостный. Вспомнил о большом количестве посетителей у о. Адриана и вдруг сказал: "Ты ему скажи, что иерею не годится принимать много посетители, это его отвлекает от службы Богу. Ты ему скажи, что нужно быть очень осторожным, власти этого не любят. Ну, вдруг ему придется посидеть в тюрьме, и тогда прихожане лишатся своего пастыря. Он должен принимать с разбором, не спеша, я ведь никогда не спешу принять кого-нибудь. А как только станет протоиереем, пусть совсем прекратит прием". Вечером Андрей Евфимович (хозяин Батюшки) читал, а все пели канон и акафист преподобному Серафиму. Батюшка тоже присутствовал и пел. Хоть бы мне когда еще так помолиться, как вчера! В 12 часов ночи Батюшка нас всех благословил, и я вместе с Софией Александровной отправилась на сеновал спать. София Александровна уже несколько лет как духовная дочь Батюшки; она дочь помещика Смоленской губернии; в данное время жила и служила в Москве. Мы с ней почти всю ночь проговорили. Она мне рассказала о священниках московских, посещающих Батюшку, об о. Сергии Мечеве, настоятеле храма на Маросейке, об о. Андрее Эльбсоне, настоятеле Александрийского Подворья, о многих лицах из их приходов и вообще о разных москвичах. На другой день утром Мария читала правило, я присутствовала, потом все, получив благословение, пошли пить чай на хозяйскую половину. Часа через два всех позвали опять к Батюшке. Отец Никон перед своим отъездом читал акафист Спасителю и Божией Матери и служил молебен. Настроение было молитвенное; казалось, что там, за дверью, Батюшка следит за тем, чтобы мысли никуда не уходили, а уж когда временами выходил к нам и подпевал слова акафиста — было так умилительно!

Вдруг после акафиста Батюшка подходит к Святому углу, берет крест и говорит о. Никону: "Вот этот крест ты повезешь отцу Даниилу позолотить, это крест честнаго протоиерея отца Павла (из Гомеля); а этот ты тоже возьмешь, это крест отца Адриана". Я невольно подхожу и прошу креста не отдавать золотить, так как раз я не буду в Козельске, то кто же его привезет о. Адриану? Ничего не помогает, Батюшка говорит, что о. Адриан сам за ним приедет. В смущении и недоумении я прошу о. Никона переговорить с Батюшкой, объяснить ему, что не может же о. Адриан долго быть без наперсного креста, что же он будет делать? Носить свой иерейский? Ничего не помогает. Отец Никон уезжает. Батюшка затворяется у себя. Хозяева уезжают копать картошку; София Александровна рыдает на сеновале, мать Анастасия тоже расстроена. У меня состояние неважное: к о. Досифею Батюшка ехать не позволяет; креста домой не привезу, как же быть? Наконец беру свое переписывание и иду к Батюшке и прошу разрешение хоть пописать у него. Батюшка разрешает. Не долго пишу, приходит Батюшка, очень ласковый, кормит конфетами. Прошу выяснить, как мне быть с отъездом? Наконец он говорит: "В воскресенье уедешь в Козельск, будет случай, и это тебе не будет дорого стоить". Конечно, веришь Батюшке и успокаиваешься .<...>

В этот мой приезд Батюшка столько мне говорил в виде шуточек о различных случаях нашей жизни с о. Адрианом. Я сама ни разу ни о чем не вспоминала. Приходилось только подтверждать то, что говорил мне Батюшка. Батюшка вспоминал о том, что мне часто приходится беспокоиться о том, что о. Адриана долго нет, что он голодный, потом придет и приведет кого-нибудь с собой, а приготовлен только ему завтрак, "ну ты и сердишься". И вспомнилось мне, когда в постный день ждешь из церкви и есть один жареный карась, а пришло двое, что делать? Значит, надо давать только один чай? А там о. Адриану уходить надо. И смешно, смешно стало от воспоминания всего этого! Батюшка нравоучительно говорил, что нужно кормить о. Адриана, исполнять его капризы в смысле пищи, что у него слабый организм. Батюшка говорил: "Батюшка твой приходит домой всегда усталый, ему не до тебя. Я знаю, тебе трудно, много народу, суета, но, знаешь, я так рад, что ты вышла за него замуж, а не за кого-нибудь другого, право, я очень рад. Он находится в полном православии". От этих слов делается очень радостно. Вообще, вот удивительно, при Батюшке всегда так радостно, что не хочется ничего говорить и вспоминать неприятное. Верится, что все должно измениться. И вот так и выходит, не говоришь — Батюшка говорит сам, а после его рассказа уже все изменилось в воспоминаниях. Батюшка еще сказал: "Ты умница, что все бросила и приехала. А ведь отец Адриан теперь пользуется, что тебя нет, ему свободно, и он принимает, принимает без конца".

Все хорошо, но ведь хочется поисповедоваться у Батюшки. Но он почему-то отказывается — посылает в Козельск, говоря: "Там храм и богослужение". А страшно, вдруг я Батюшку больше не увижу? Хотя Батюшка несколько раз спросил: "Даешь слово, что еще раз приедешь?" Господи, да я всегда рада, были бы только деньги на поездку. Батюшка в этот раз вынес деньги и просил дать Андрею Евфимовичу, не говоря, конечно, что это Батюшкины. Этим Батюшка как бы показал, что мы, приезжающие, должны платить Андрею Евфимовичу, для того чтобы иметь возможность приезжать к нему.

В воскресенье я действительно уехала в Козельск с приехавшими из Тулы, мне пришлось заплатить очень мало. Все так вышло, как сказал Батюшка. <...>


Решили приехать к Батюшке провести именины о. Адриана. Приехали 24 августа (1925 г.) к вечеру. Батюшка нас встретил ласково, был доволен, что мы приехали вместе. Начал обсуждать со мною, что нужно приобрести из продуктов, чтобы отпраздновать именины "честнейшего протоиерея" (хотя о. Адриан еще не был протоиереем). Позвал Андрея Евфимовича и отдавал ему различные распоряжения насчет покупок. В день именин был молебен с акафистом Владимирской Божией Матери, который читал о. Адриан, потом мы были у Батюшки. Батюшка, по обыкновению, заставил меня переписывать, а в это время разговаривал с о. Адрианом, который выяснял свои вопросы по пастырству, читал ему письма, которые привез.

Вечером мы все пили чай вместе с Батюшкой на половине хозяина, с пирогом, заказанным Батюшкой. Батюшка передал рассказ о том, как одна девушка умерла, а потом ожила, чтобы покаяться в одном грехе, потом опять умерла. Потом другой рассказ об одном священнике, которому явился прежний, умерший, и показал, где у него остались лежать непрочитанные поминания. Батюшка меня называл и секретарем, и казначеем о. Адриана, это так и было, так как приходилось быть в курсе всех его дел. Страшно хотелось, чтобы Батюшка нас благословил вместе. Батюшка так и сделал, сказав, что с 1 сентября для нас начинается новый год, так как по церковному стилю 1 сентября — это новый год. Батюшка нас поисповедовал и, провожая нас, мне сказал: "У тебя все хорошо, и я радуюсь, что твой батюшка в полном православии".

27 августа мы должны были уехать, так как торопились к престольному дню нашей церкви, 30 августа. Уезжали мы оба, проникнутые каким-то миром и радостью; всю дорогу вспоминали Батюшкины слова. Я же, вспоминая книгу "Мытарства Феодоры", думала: "Как в ней отмечается то, что значит иметь духовника высокой духовной жизни, какого имела она, — Василия Нового; ведь только благодаря этому ей были прощены некоторые грехи. Какое же счастье, что мы имеем Батюшку".


Следующая поездка к Батюшке была в феврале 1926 года. Я была в Москве у сестры, а потом, списавшись с о. Адрианом, мы встретились с ним на станции Думиничи и вместе приехали в Холмищи к Батюшке. Батюшка встретил нас очень ласково, как всегда, сказал, что он очень рад нас видеть вместе.

Говорил о. Адриан Батюшке о всех своих волнениях по поводу отстаивания нашего храма в Ромнах, который у нас отбирали и отдавали самосвятам украинцам. Сколько тогда было разных вопросов, которые Батюшка должен был разрешить!

Отец Адриан побыл у Батюшки сколько мог и должен был уехать, так как к Прощеному воскресенью он хотел быть со своей паствой.

Меня же Батюшка оставил еще побыть у него. Проводила о. Адриана и как-то грустно было, беспокойно. Как-то он доедет? Что дети? Соскучилась за ними, ведь я уже давно из дому, но все-таки была рада, что осталась. Если бы уезжала с о. Адрианом, отъезд был бы как-то второпях, я еще не поговорила даже с Батюшкой. Теперь, надеюсь, что удастся и поисповедоваться.

Батюшка так ласков, проявляет такую заботу, спрашивает: как я устроилась, где сплю, что ела. Эта забота Батюшки так трогает меня. Первый день после отъезда о. Адриана был очень трудный для меня. Батюшка был все время занят, съехалось много народа, пришлось сидеть, со всеми разговаривать: одна рассказывала мне про свою семейную жизнь, другая говорила, что она ссорится с матерью. Под вечер разболелась голова, устала от всех разговоров. Говорили о завтрашнем дне. О приезде Василия Петровича Осина (он жил в 15 верстах на хуторе, и вначале Батюшка был у него некоторое время после отъезда из монастыря). А я думала, что же это завтра будет, если еще народа прибавится; пожалуй, к Батюшке и совсем не попадешь. Перед сном пошли все к Батюшке за благословением. Батюшка, как бы удивившись, говорит мне: "Разве ты не уехала? А я думал, что ты уехала".— "Что вы, Батюшка, ведь вы сами сказали мне остаться". — "Ах, я и забыл",— улыбается. Сказала, что получена телеграмма от о. Адриана — договор нашей церковной общины (пятидесятки) расторгнут. Придрались, что во время описи не оказалось двух подсвечников, они были на время отданы в другую церковь. Батюшка сейчас же стал расспрашивать все подробно. Сказал: "Государство следит, чтобы все было исправно, вот отец Адриан отдал подсвечники, и неприятность".

Батюшка все, все помнил, вспоминал нашу историю. Сказал мне прийти завтра писать о. Адриану письмо.

На другой день Батюшка диктовал мне письмо о. Адриану. В нем он писал, что нужно послать представителей от общины в Москву, хлопотать у высших властей. Потом Батюшка вспомнил, что задал одной барышне перерисовать картинку с бумажки от конфеты и под рисунком сочинить стихи. На картинке изображался улей и пчелы; стихи должны были быть на эту тему. Барышня эта уехала рано утром и поручила мне прочесть стихи, ею написанные. Прочла стихи; в них говорилось, что улей — это наш Батюшка, а пчелы — это все мы, которые стремимся в улей, то есть к Батюшке. Батюшка прослушал стихи и говорит: "Нет, нет, мне не нравится, я ей сказал написать четверостишие, а она больше, да еще про какого-то батюшку". Сказал мне взять карандаш и продиктовал мне стихи, тут же их составляя:

Пчела по природе летает,
В улей мед собирает,
В жертву Богу предлагает,
Человеческую жизнь услаждает
И себя питает.

Я пришла в восторг, а Батюшка: "Тебе нравится?" Я говорю, что ему не отдам. Батюшка говорит: "Ну хорошо, ты только мне представь копию". Батюшка начал мне объяснять стихи: "Пчелы трудятся, летают, собирают мед и воск себе, в жертву Богу и в утешение людям. Из воска — свечи в жертву Богу, мед ставится на поминание усопших и в утешение людям. Лазарь, когда воскрес, чувствовал горечь во рту и всегда должен был есть сладкое — мед, даже с хлебом, так как все казалось ему горьким".

Батюшка стал говорить о трудностях теперешней жизни, имея в виду большевиков, о всех случайностях, которые могут быть с каждым из нас: "Не бойтесь, что говорить тогда, — Дух Святый наставит вас. Когда Спасителя был близок конец, Он молился и просил молиться учеников, и страх был у Него человеческий. По временам нападает страх, нужна молитва. Молитва — их страшилище".

Уезжала на этот раз в первый день Великого поста от Батюшки. Он поисповедовал; после исповеди таким просительным голосом мне сказал: "Я тебя очень прошу, смотри за своим батюшкой". Сказал мне как можно чаще взывать: "Господи помилуй, Господи помилуй, Господи помилуй". А провожая, сказал: "У вас с батюшкой отцом Адрианом все хорошо и я радуюсь". Вынул мою иконку на шейной цепочке и поцеловал ее.

Уезжала, как всегда, с мирным настроением и думала: "Какое счастье, что есть Батюшка, и что будет, если мы его потеряем".


В этот раз мы с о. Адрианом приехали к Батюшке в сентябре 1926 года со старшим сыном, Серафимом. Хотелось, чтобы Батюшка его благословил и, если возможно, поисповедовал. Ему тогда было пять с половиной лет. Дорога на лошадях тогда была очень трудная; мы обломались, возница пугал нас рассказами о нападении волков. Отец Адриан очень волновался. Мы ехали очень медленно, но наконец добрались до Холмищ. Когда о. Адриан сказал Батюшке о своем страхе в дороге, Батюшка спросил: "А крест у тебя есть?"

Это посещение наше Батюшки оставило впечатление необыкновенной его заботы о нас, о всей семье нашей. Было приятно видеть, как Батюшка ласкал Серафима. Мы все спали у Батюшки в приемной, причем Серафима я сначала укладывала в передней на полу, а уже когда прием у Батюшки оканчивался, я его перетаскивала в приемную. Помню, как Серафим исповедовался в первый раз; вышел такой сосредоточенный. Когда же я вошла после него, Батюшка мне сказал сначала уложить Серафима спать, а потом прийти исповедоваться. Я, укладывая Серафима, не утерпела и спросила, о чем его Батюшка расспрашивал. Он мне сказал, что Батюшка его спросил, любит ли он свою маму, а он ответил, что нет. Я страшно удивилась, но Серафим мне сказал: "Я же тебя часто не слушаюсь". Это рассуждение пятилетнего ребенка меня поразило! Когда Серафим разделся и лег, Батюшка пришел, наклонился над ним и перекрестил его. В это время я подумала, что вот в нем, с благословения Батюшки, начинается жизнь сознательного христианина. Верилось, что по его молитвам, будет все хорошо. Помоги, Господи!

Серафим потерял свой крест. Я попросила Батюшку дать ему крест, он сначала обещал дать свой собственный, но потом дал другой, а свой пообещал дать потом.

Этот раз мы торопились домой, чтобы быть дома к Воздвижению. Храма у нас уже не было, договор был расторгнут, но о. Адриан со своей общиной перешел в Никольский храм, где прослужил еще некоторое время. Мы заезжали в Козельск, оба пособоровались у о. Досифея. Батюшка нам сказал приехать к его именинам, к 29 ноября.


Приехали вдвоем к именинам Батюшки, к 29 ноября, и прожили две недели. Съехалось много народа из Москвы, из Козельска, из Гомеля. Все говели и причащались у о. Никона, вместе с Батюшкой, запасными Дарами, привезенными им из Козельска. Когда о. Никона еще не было, Батюшка вдруг объявил, что он сам будет исповедовать только хозяина (Андрея Евфимовича), Марию Евфимовну, о. Адриана и меня, а все остальные пусть ждут о. Никона. Все взволновались, беспокоились, но потом все уладилось.

Отец Никон с о. Адрианом отслужили торжественную всенощную, а утром обедницу. Батюшка был такой светлый, радостный, вышел к общему столу и со всеми пил чай. Постепенно все стали уезжать, но у о. Адриана столько было вопросов относительно дальнейшего устроения нашей жизни, что он ждал их разрешения. Мы пробыли и вторые именины Батюшки, то есть 6 декабря: Батюшка в миру был Николаем.

Опять все присутствующие говели. В этот раз, 6 декабря, служил обедницу и причащал о. Адриан. Интересный случай произошел с одной художницей, Ниной Владимировной (из наших мест). Она сидела и рассуждала, что не все ли равно, у кого ей исповедоваться. И вот Батюшка ее одну отказался исповедовать и послал к о. Адриану. В эту нашу поездку к Батюшке удалось получить его изображение и набросок группы: Батюшка, о. Никон и о. Адриан, и слепок с головы Батюшки из воска. Все это я упросила сделать Нину Владимировну, художницу, без благословения Батюшки, так как он сниматься не хотел, говоря: "Отцы святые нам это не заповедовали".<...> Я была очень рада, так как нельзя было сказать, что уж очень хорошо нарисовано и слеплено, но все-таки Батюшка был похож, а получить другое изображение Батюшки надежды не было.

Батюшка нам сказал возвращаться в Ромны, а после Крещения о. Адриану уехать в Киев, мне же пока пожить дома.

Во все это наше пребывание у Батюшки я, по обыкновению, переписывала: переписала акафист Божией Матери "Целительницы", который Батюшка сказал читать, когда о. Адриан заболевает, акафист перед принятием Святых Тайн и всякие выдержки из различных книг. Отец Адриан же решал свои вопросы. Батюшка меня называл его секретарем и казначеем и вообще, как всегда, отпуская нас, говорил, что мы еще увидимся. Когда же я напомнила, что Батюшка мне обещал свой крестик, он сказал, что его не нашел, а к следующему разу приготовит.


Приехала я к Батюшке в феврале 1927 года, вызванная телеграммой. Отец Адриан был уже там; он приехал из Киева, так как из Ромен был уже выслан. Батюшка заявил, что и я должна обязательно приехать, и мне послали телеграмму. Отца Адриана Батюшка послал на выборы священника в местечко Плохино. Это было Прощеное воскресенье. Отец Адриан служил с другими священниками, сказал проповедь, и как-то почти все перешли на его сторону. Из трехсвященников, которых выбирали, был выбран о. Адриан. Мне ужасно было тоскливо, что придется жить в этой захолустной деревне, даже квартиры отдельной не было, а вместе с хозяином в его избе. Решили поехать опять к Батюшке за окончательным решением. Батюшка подробно расспросил обо всем о. Адриана,что не понравилось ему и вообще как все было, но ничего не сказал. Спросил меня, хочу ли я в Плохино. Я сказала,что ничего не знаю, а как он скажет, так пусть и будет, но сама приходила вужас при мысли, что нужно будет жить в Плохино! Батюшка похвалил меня замое послушание, ушел в свою комнату, потом вышел, неся в руках маленький крестик на шейной цепочке. Помолившись словами: "Да будет крест сей легок рабе Твоей Евгении", Батюшка надел мне на шею, сказав, что это его крестик. Мне стало очень радостно и приятно, невольно утвердилась мысль: "Да будет все так, как Господу угодно, на все Его Святая воля". Верилось, что за молитвы Батюшки будет все как нужно нам.

Это было в Прощеное воскресенье. Началась первая неделя Великого поста. Отец Адриан ежедневно читал канон святого Андрея Критского, утром — часы. Все говели, готовились к воскресенью. Но все-таки мы не знали, что нам делать дальше и даже куда ехать. Батюшка ничего нам не говорил. Правда, я думала, что, очевидно, Старец сам не знает, как решить нашу судьбу, что, вероятно, Господь ему еще не открыл. Но все-таки временами находило уныние, тем более что условия для жизни в Холмищах были очень тяжелы.

Вдруг в четверг говорят, что приехали из Плохина за о. Адрианом. Мы взволновались, идем все вместе к Батюшке: Андрей Евфимович, мы с о. Адрианом и приехавший староста из Плохина. Батюшка всех усадил и вдруг заявил: "Отец Адриан в Плохино не поедет". Стал объяснять старосте, что у них неправильно производились выборы, что нет подписей, говорил о том, что некоторые хотят своего диакона; вообще о том, что у них в приходе нет единодушия, а наоборот — интриги. Батюшка так поразил старосту своею осведомленностью их дел, что он сразу стал расспрашивать, как ему молиться за исчезнувшего сына: как за живого или как за мертвого? Батюшка сказал отслужить акафист Святителю Николаю Чудотворцу и ждать к себе сына.

Я страшно обрадовалась, что в Плохино ехать не надо. Следующие дни прошли спокойно, шли Великопостные службы. В воскресенье приезжал о. Досифей из Козельска, отслужил обедницу. Мы все причастились, поисповедовавшись у Батюшки.

Но вот началась вторая неделя Великого поста. Нам надо было уезжать уже, но куда? Батюшка решил, что о. Адриану в Киев, а мне пока пожить до тепла в Ромнах, а там надо думать о том, чтобы и детей перевозить в Киев. И так мы уезжали от Батюшки все-таки с некоторыми определениями, и думалось, что же будет тогда, когда Батюшки не будет? Кто будет решать все наши вопросы? А чувствовалось, что в нашей жизни начинается период всяких испытаний! Сохрани и помилуй, Господи, нашего Батюшку!


В этот раз, в июне 1927 года, еду в Холмищи с одной киевлянкой, которая давно собиралась к Батюшке. Прожили лето под Киевом всей семьей, что же дальше делать, куда ехать? Можно ли возвращаться в Ромны? Там православным людям оставили одну только кладбищенскую церковь. Отца Адриана зовут туда, но ведь люди не понимают, что ГПУ потребовало от него подписки о выезде.

Приезжаем на станцию Думиничи. Подвод нет. Решаем идти пешком 25 верст. Дорога для нас, конечно, оказалась трудной. Пришлось несколько раз разуваться и переходить ручьи вброд. Кроме того, мы часть пути шли лесом, спросить было некого, и потому пришлось сделать много лишнего, так как мы сбились с прямой дороги.

Приходим в Холмищи и узнаем, что Батюшка никого не принимает: было местное ГПУ, которое потребовало от него прекратить прием. Грустно. Сидим на крылечке того домика, в котором живет Батюшка, видим свет в его окошечке и знаем, что к нему нельзя. Все-таки Батюшку упросили нас благословить. Молча, с каким-то особенным благоговейным чувством, приняли мы это благословение. Пошли ночевать напротив, к Евгении Семеновне, у которой жила наша художница. На другой день утром нам надо было уезжать обратно в Киев. У меня не было ропота или неудовольствия, а, наоборот, было сознание того, что Батюшка иначе поступить не может. Придя к Евгении Семеновне, начала думать: все-таки как же быть? Как получить ответы на наши вопросы? Тут как раз пришел о. Тихон (местный священник), я его упросила подождать немного, а сама взяла тетрадку и стала в ней писать вопросы, оставляя место для ответов. С этой тетрадкой, по моей просьбе, о. Тихон пошел к Батюшке и записал ответы. Батюшка ответил на все вопросы. (Жаль, что эта тетрадка осталась в Киеве.)

Вечером Батюшка прислал Марию Евфимовну мне сказать, чтобы я не огорчалась и не печалилась, ехала бы обратно и его бы простила! Батюшка дорогой, да разве я могу иметь что-нибудь против него! Наоборот, у меня было такое чувство, как будто я побывала у Батюшки! Написала ему еще записочку и послала с Евгенией Семеновной, просила помолиться о нашем путешествии, так как меня пугала мысль идти пешком. За молитвы Батюшки удалось нам поехать! Как только мы вышли из села, нас обогнала подвода, которая довезла нас до станции.


В этот последний раз, в 12-ю поездку, в конце октября 1927 года, попала я в Холмищи совсем особенным образом: Батюшка сам вызвал меня. Произошло это так. Живя в Киеве, мы все время старались посылать Батюшке различные продовольственные посылки, так как местные власти требовали, чтобы Батюшка не принимал никого, а хозяин постоянно роптал, что уменьшилось поступление продовольствия и денег. Получаем известие, что в Холмищах недостаток муки. Отец Адриан упрашивает одну железнодорожную служанку из общины о. Николая Стеценко, имеющую право на бесплатный билет, съездить в Холмищи и отвезти муку. Решили написать Осокиным, спрашивая, могут ли они встретить, и потом хотели дать телеграмму. Вдруг получаем письмо от Матрены Алексеевны Осиной, в котором она пишет, что была у Батюшки и спрашивала, как быть с приездом, так как у них около станции банды. Батюшка ответил, что он никому не благословляет приезжать из Киева, "кроме матушки о. Адриана, которая и должна все доставить лично ко мне". В письме были подробности, как совершить путешествие: я должна поехать в Козельск, оттуда меня Василий Петрович должен доставить к себе на хутор (75 верст), а потом Матрена Алексеевна (его жена) привезти в Холмищи. Матрена Алексеевна еще сообщила, что на Андрея Евфимовича наложен большой налог, что Андрей Евфимович Батюшку укоряет в этом. Батюшка беспокоится, как помочь Андрею Евфимовичу, и занимал для этого деньги у них, у Осиных.

Надо было скорее ехать и не с пустыми руками. Начала хлопотать, собирать деньги. Это дело было трудное, так как нас мало еще кто знал в Киеве, а прихода о. Адриан не имел. Но с Божией помощью все устроилось. Я поехала с порядочной суммой и с продуктами. Путешествие было трудное, было очень холодно в вагонах, были лишние пересадки, приходилось на себе таскать муку и другие тяжести. Сначала я ехала с одной киевлянкой, которая мне помогала, но потом, помню, пересадка в Сухиничах на Козельск была настолько трудна, что я чуть было не пропустила поезд, таская одна уже все эти тюки. Приехала в Козельск, там подождала, пока меня доставил до своего хутора Василий Петрович. Это было 1 ноября, и, наконец, Матрена Алексеевна привезла меня к Батюшке (2 ноября).

Вышло необыкновенно как-то. Когда мы приехали, нам ворота открыл младший сын Андрея Евфимовича, а больше дома никого не было. Обрадовавшись, я сразу побежала к Батюшке. Батюшка вышел слабенький, весь осунувшийся, желтый весь. Я опустилась перед ним на колени в коридорчике, он благословил, а потом, взяв мою голову в обе руки, сказал: "Благодарствую тебе очень, что приехала, благодарствую, умница, что приехала"... В это время вошла Матрена Алексеевна с мукой и всякими пакетами. Володя (сын Андрея Евфимовича) ей помогал тащить. Батюшка опять за все благодарил, сказал Володе ставить самовар, и нас отправил чай пить. Я оставила Батюшке новый наперсный крест о. Адриана с изображением Владимирской Божией Матери на обратной стороне, сделанным с батюшкиным благословением.

Только мы с Матреной Алексеевной перешли на другую половину, как вошли Мария Евфимовна и Андрей Евфимович. И вспомнились мне слова Батюшки: "Пусть она все привезет лично ко мне".

На другой день утром узнаю, что Батюшке было плохо, что у него был приступ лихорадки. Но все-таки часов в 11 меня позвали к Батюшке. Батюшка вышел со всеми письмами, привезенными мною, и сел в кресло, посадив меня рядом. Надо было перечитать все письма и записать батюшкины ответы, а на Батюшку жалко было смотреть: видно было,что ему очень нехорошо. Я несколько разспрашивала, не оставить ли некоторые письма на завтра, но Батюшка не соглашался. Мы все кончили. Пересчитали деньги. Я встала и попросила Батюшку пойти отдохнуть. Батюшка сказал: "Да, да, видишь, в каком я печальном положении — и лихорадка, и налог". И рассказал подробно о налоге. Я простилась с Батюшкой и ушла очень расстроенная, видя, что Батюшке так плохо.

На следующий день, 4 ноября, удалось долго посидеть с Батюшкой и обо всем переговорить. Отцу Адриану Батюшка сказал передать, продиктовав следующее: "Чтобы он имел благонадежие, что благодатию Божией дано будет благоустроение истинной христианской жизни во благотворение и служение православной церковной благодатной жизни и всем не отступающим от Православия послужит во спасение. Аминь".

"Ты скажи отцу Адриану, чтобы он ничего не начинал без православного епископа. Иерей может устраивать свое благосостояние с благословения епископа, хоть бы он был другой епархии или на покое. Непременно, если иерей обратится к епископу, — это послужит ему во спасение. В Москве есть православные епископы". — "Батюшка, а в Киеве кто же, архиепископ Василий?" — "Да, архиепископ Василий". — "Батюшка, но ведь он во многом отношении не удовлетворяет отца Адриана, как же быть?"— "А пусть батюшка поищет, съездит в Москву". — "Да где же искать?"— "Ну, матушка, не могу же я для него поездить, видишь, я слаб и болен". — "Батюшка, да вы так, сидя в кресле, поездите для него". — "Нет, нет, уж я не знаю". Разговор оборвался...

"В Ромны можно возвратиться только тогда, когда члены совета церкви или представители от прихожан приедут просить о. Адриана и привезут письменное прошение с обеспечением ему спокойной жизни и безопасности со стороны гражданской". Когда спросила про владыку схиархиепископа Антония, Батюшка как-то не ответил, а рассказал про видение Антонию Великому. "Мир опутан сетью сатаны, и только смиренный может избегнуть этих сетей. Вот коммуна, разве это не есть сеть? Часто попадаются молодые, а ведь поколение растет".

"Бог говорит пророку: "Я ниспошлю глад на всю вселенную". Св. Димитрий Ростовский говорит: "Не глад хлеба, а глад Слова Божия". Разве сейчас не глад Слова Божия? Хлеб — для тела, Слово Божие — для души человека, а это важнее". Батюшка кончил все это говорить и ушел к себе, потом вышел с крестом о. Адриана; начались некоторые обсуждения о переделке креста. Батюшка продиктовал письмо о. Адриану, и я ушла от Батюшки с каким-то чувством умиления и благодарности.

5 ноября. Сегодня я уже в последний день у Батюшки. Батюшка долго не выходил, потом вышел с иконой преподобного Серафима, молящегося на камне, и, благословляя меня, сказал отвезти эту икону о. Адриану. Я спросила: "А мне?" Но Батюшка сказал: "Зачем тебе отдельно, вам вместе". Я попросила еще иконки для о. Николая и еще для некоторых киевлян. Батюшка дал еще целую пачку, а меня вновь благословил своим крестиком, который я уже носила на шее, и сказал его не снимать. Отцу Адриану сказал передать, еще раз повторяя: "Пусть изберет себе одного какого-нибудь православного епископа и к нему обращается. Всегда, если иерей обращается к епископу, Господь ему укажет, что нужно. Даже в уставе церковном сказано, что иерей в своем доме не может распоряжаться сам, без епископа, если хочет переменить квартиру или освятить новый дом. Если строится богоугодное заведение с церковью, то приглашается епископ. Пусть отец Адриан вспомнит слова Спасителя, когда Он посылал апостолов на проповедь, они уже были как священники или епископы. Христос говорил: еже внидете в город, прежде узнайте, где муж благоговейный, и в тот дом идите, там оставайтесь, и не переходите из дома в дом. Пусть батюшка посмотрит в толковании. Пусть батюшка отец Адриан молит Господа расположить его сердце к какому-нибудь православному епископу и его обо всем спрашивает. Теперь нужно искать епископа".

Когда спросила про о. Димитрия Иванова, как с ним быть, Батюшка сказал: "В Писании сказано: "Имейте общение друг с другом". Потом Батюшка спросил, получил ли уже о. Адриан протоиерейство. Я сказала, что ведь о. Адриан сейчас не имеет прихода и что вряд ли он скоро может получить протоиерейство. Батюшка сказал: "Вот тогда в Ромнах отказался, когда его назначили, а теперь пусть пеняет на себя". <...>

Позвали чай пить. Стали запрягать лошадей. Пошла с Батюшкой проститься. Батюшка помолился, благословил меня, а потом, стоя в коридорчике, сказал: "Скажи отцу Адриану, чтобы он о церковных делах не беспокоился, предоставил бы все Промыслу Божию и никого ни о чем не расспрашивал". <...> Батюшка начал опять благодарить меня. Мне было тяжело от этой благодарности, я плакала и просила не забывать нас в своих молитвах. "Нет, нет, я всегда с вами, а вот теперичи я сам нуждаюсь в молитвах и прошу у отца Адриана его молитв". Я вышла от Батюшки и уехала из Холмищ.

Это была моя последняя поездка к Батюшке. Батюшка скончался 29 апреля 1928 года. При последних его минутах присутствовал о. Адриан. Меня же Господь не сподобил.

Теперь вспоминаю, как хорошо, что Батюшка вызвал меня, а то ведь у меня могло остаться грустное воспоминание, что Батюшка меня не принял в последний раз и умер. А все-таки он захотел меня утешить, призвав меня еще раз к себе. Упокой, Господи, его душу, дорогого нашего Батюшки. Память о нем никогда не изгладится у меня.


Мы с о. Адрианом живем в Киеве. Храм наш в Ромнах уже закрыт, и о. Адриан выслан из города. Прихода в Киеве он пока не имеет, служит у о. Михаила Едлинского в Борисоглебской церкви. Мы живем в подвале, предоставленном нам одной знакомой домовладелицей, дети же наши продолжают жить в Ромнах со своею няней.

С батюшкой о. Нектарием мы все время переписываемся через Василия Петровича Осина, духовного сына Батюшки, который живет в 15 верстах от Холмищ.

Мы знаем, что Батюшка слаб, его мучает лихорадка, при нем кроме хозяина (Андрея Евфимовича) еще находится Мария Евфимовна из Гомеля, прихожанка о. Павла Левашова.

В январе получаем телеграмму от Василия Петровича, который вызывает отца Адриана и сообщает, что Батюшка очень болен. Отец Адриан страшно взволновался, так как сам лежал с температурой и ехать никак не мог.

Началась усиленная переписка с Осиным, мы очень беспокоились. Наконец получили письмо, что Батюшке лучше, описывалась батюшкина болезнь, во время которой он вдруг сказал Марии Евфимовне позвать о. Адриана. Та ему ответила, что о. Адриана нет, а Батюшка сказал: "Нет, он здесь, вы его увели на половину хозяина". Отец Адриан, вспоминая батюшкины слова, сказанные мне при моем последнем посещении его, что "мы с отцом Адрианом еще увидимся", беспокоился очень, что не может ехать, так как все еще болел.

Наконец, как сейчас помню, в день Преполовения, приходим из церкви и находим на столе открытку, в которой Осин сообщал, что Батюшка умирает и что, если мы хотим Батюшку застать, надо торопиться с приездом.

На поездку вдвоем у нас денег не оказалось, решили, что о. Адриан поедет один.

Отец Адриан был еще не вполне здоров. Время тогда было тяжелое, и для священника, носящего рясу... могли быть всякие неприятности. Я хотя и очень беспокоилась, но все-таки пошла покупать билет и вообще устраивала поездку. Помню, что, когда я стояла в очереди за хлебом, подбежал ко мне беспризорник и так ударил по руке, что сумочка выскочила, и я ее каким-то чудом поймала в воздухе. Страшно переволновалась, так как ведь в ней был билет на поездку к Батюшке!

В общем, о. Адриана я снарядила, и он уехал 27 апреля вечером. Приехал он на станцию Думиничи 28-го вечером; там он встретил сестру Марии Евфимовны и диакона из Гомеля, ожидавших поезда на Гомель. Они рассказали, что они только что из Холмищ, что Батюшка еще жив, что о. Сергий Мечев уехал московским поездом обратно в Москву; он был у Батюшки по его вызову и Батюшку причастил Святых Тайн.

Отцу Адриану удалось только часа в два ночи получить подводу. Ехать было очень трудно, везде было много воды. Приехали в деревню Чернышево только в 12 часов дня. Там оказалось, что вода размыла мост и нельзя проехать. Пришлось долго ожидать, пока не наладили переезд.

В общем, только в 4 часа дня 29 апреля о. Адриан приехал в Холмищи.

Батюшка лежал покрытый новой простыней и белым вязаным платком. Отец Адриан с грустью увидел, что Батюшка его не узнает. Он перешел в приемную и начал читать Псалтирь Божией Матери, которая всегда читалась у Батюшки. На шестой кафизме о. Адриана позвали к Батюшке его перекладывать. Были София Александровна Энгельгардт и Мария Евфимовна. Отцу Адриану нужно было подложить руки под корпус Батюшки, кто-то держал голову. Когда о. Адриан приподнимал Батюшку, он так ласково посмотрел на него и что-то прошептал; все видели, что Батюшка узнал о. Адриана. Мария Евфимовна принесла два образа из приемной: великомученика Пантелеймона и преподобного Серафима, и, указывая на образ великомученика Пантелеймона, сказала: "Батюшка, благословите им отца Адриана". Батюшка с трудом протянул руку, взял образ и положил его на голову о. Адриана. Потом о. Адриан попросил образом преподобного Серафима благословить всю семью нашу. Через несколько минут Батюшка погрузился в забытье.

Всех позвали чай пить на половину хозяина (Андрея Евфимовича). Отец Адриан и София Александровна пошли. Вскорости вбегает Мария Евфимовна с криком: "Отец Адриан, идите скорее". Отец Адриан бросился к Батюшке. Уже обстановка у Батюшки была иная: Батюшка лежал, повернувшись к стене, покрытый мантией, горели свечи, рядом с кроватью на столике лежала епитрахиль и открытый канон на исход души. Отец Адриан, действительно, увидел, что Батюшка умирает, он начал читать отходную. Прочитал все полностью, Батюшка еще был жив. Отец Адриан, упав на колени, прижался к нему, к его спине под мантией. Батюшка дышал еще некоторое время, но дыхание делалось все реже и реже. Отец Адриан, видя, что Батюшка кончается, поднялся с колен и накрыл Батюшку епитрахилью, через несколько минут Батюшки не стало. Было восемь с половиной часов вечера 29 апреля 1928 года.

По кончине Батюшки, когда о. Адриан закрыл ему глаза, Мария Евфимовна с плачем сказала: "Какой Батюшка был прозорливец! Ведь я хотела остаться одна при батюшкиной кончине, я видела, что Батюшка кончается и начала читать отходную, но вдруг вспомнила слова Старца, сказанные мне в январе: "Позови отца Адриана, вы его увели на другую половину".

Нужно было опрятать покойного, должен был прийти местный священник о. Тихон, но уже раньше пришла местная власть, взяла документы Старца.

Когда пришел о. Тихон, Батюшку переложили на стол, но не было власяницы — ее должны были привезти из Козельска. Отец Адриан оставался при покойном один. Только на другой день в 12 часов приехали из Козельска и вообще стали съезжаться духовные дети Батюшки. Вечером приехали о. Сергий Мечев, о. Савва из Звенигородского монастыря и о. Андрей Эльбсон из Александрийского Подворья, о. Петр из Можайска. Начались непрерывные панихиды. Ждали из Москвы гроб-колоду, который должны были прислать почитатели Батюшки. Поэтому погребение совершалось только 3 мая, в день преподобного Феодосия Печерского. <...>