Схимонахиня Фомаида (Ткачева)

ВОСПОМИНАНИЯ О СТАРЦЕ НЕКТАРИИ

Мой духовный отец, священник П., посоветовал обратиться к Оптинским старцам за разрешением некоторых моих вопросов. По его слову, я поехала в Оптину, не зная даже, в чем состоит старческое руководство. Сначала я попала к батюшке Анатолию, а через несколько дней к батюшке Нектарию. Он мне дает книгу епископа Игнатия Брянчанинова об умной молитве, написанную литературным, а не специфическим монашеским языком. Я читаю и думаю: "Как они здесь читают такие книги? Ведь такой язык для них страшно труден и непонятен". На мои помыслы Батюшка отвечает тончайшей улыбкой: "Конечно, мы малограмотные и таких книг читать не можем, это ведь для таких образованных барышень, как ты, написано". Тут я не выдержала, бросила книгу и упала перед ним на колени. Потом я еще два раза приезжала в Оптину, к старцам ходила, но спрашивать их стеснялась, и поэтому я от них никакого указания и не получала. Потом уже я о других, тоже молчавших, старцев спрашивала: "Батюшка, почему вы ничего не скажете?" А он говорит: "Потому что они и не спрашивают".

Во второй раз духовный отец мой просил, чтобы я обязательно привезла ответ на его письмо. Я робко прошу Батюшку, а он говорит мне: "Обожди до завтра", а завтра извиняется — письмоводитель не пришел, и просит еще до завтра обождать. Так он меня две недели мучил. У меня не хватило бы смелости беспокоить его для себя, а для духовного отца моего должна была, и с такой мукой и застенчивостью все просила Батюшку дать наконец ответ, а он все откладывал.

Наконец я решила уехать. Не взяв благословения у Старца, пошла на вокзал. Тут уже сейчас должен поезд подойти, а у меня такая тоска, такое желание вернуться в Оптину и все-таки получить ответ для отца моего духовного, что не выдержала и побежала обратно. А Батюшка встречает меня с улыбкой и подает мне уже запечатанное письмо.

А когда в третий раз я приехала, Батюшка оставил меня жить в Оптиной, а я ведь приехала налегке, без вещей, рассчитывала на неделю, а прожила год. Тут уже Батюшка стал меня воспитывать духовно. На вопросы мои не отвечал. "Нам с тобой торопиться некуда — у нас год впереди". А повел меня путем суровым. Все мои помыслы обличал до мелочей. Помню, я раз в зеркало поглядела и подумала: какая я белая стала. А когда я пришла к Батюшке, он при всех стал передразнивать меня: стал на меня так глядеть, как я на себя в зеркало глядела, и спрашивать: "А почему ты такая белая?"

Тут уж я перестала глядеться в зеркало. Зима наступила, а у меня веревочная обувь и нет теплой одежды. А перед тем легкие у меня были в плохом состоянии. Хожу я по снегу почти, можно сказать, босиком и ничего, не простужаюсь, а Батюшка спрашивает меня: "Фенечка, а тебе не холодно?" — "Нет, Батюшка, за ваши молитвы, ничего". Тут он говорит: "Я тебе скоро теплую ряску дам". — "Как ваша воля". А на следующий день подходит ко мне в церкви монашка и говорит: "Одна дама хочет вам теплую ряску дать, она не может видеть, как вы по такому холоду раздетая ходите". Я вспомнила батюшкины слова и поблагодарила. <...>

Уехал Батюшка к В. П. на хутор. Поехали мы с Н. за ним, а потом в Холмищи перебрались. Однажды (Н. уже уехала лечиться в Москву) Батюшка посылает меня к В. П. уже под вечер, но все как-то задерживает меня под разными предлогами и только под конец говорит: "Ну, теперь иди". Прощаясь, спрашивает: "А ты не боишься?" — "Нет, за ваши святые молитвы, не боюсь". Прихожу на хутор, а там все ужасаются: "Как это вы шли? Еще четверти часа нет, как наши собаки выли на волка". А правда, по дороге видела я огромные свежие следы.

Тут, на хуторе, Батюшка велел мне однажды затопить у него печь. Я дров принесла, две вьюшки открыла. Батюшка сам, благословясь, поджег дрова, а дым как повалит в комнату. Батюшка говорит мне: "А открыла ли ты вьюшки?" — "Открыла", — отвечаю. "А ты еще посмотри". — "Нет, Батюшка, и смотреть нечего, знаю, что открыла". Дым все валит и валит в комнату. Батюшка вышел на крыльцо. Там ветер. Стоит Батюшка, воротник поднял, а ветер треплет его седые волосы. Идет келейник Петр и спрашивает меня: "А вы все три вьюшки открыли?" Я обомлела. "Нет, — говорю, — только две". Петр побежал открывать третью. Я у Батюшки прошу прощения и умоляю пойти ко мне (я в том же доме, на другой половине жила), а он не соглашается. Так и простоял он на крыльце, пока комната не очистилась от дыма, живым укором моему непослушанию.

Батюшка предупреждал меня: когда пойдешь в Оптину, не заходи к друзьям своим, к которым всегда заходишь. Но я не послушалась, от непослушания моего проистекли обстоятельства, благоприятствующие греху, и вот лег на меня смертный грех, и Батюшка меня прогнал от себя. Вернулась я в свою комнату и упала на пол в последнем отчаянии. Чувствую, Батюшка незримо встает около меня и поднимает меня. Пришла в себя, пережила я кое-как это горе, но два года после этого не принимал он меня. Потом принял и сказал: "Больше смертного греха не совершишь ты вовек".

Однажды чувствовала я ненависть к одной близкой Батюшкиной духовной дочери. Мучилась я этим искушением и призналась Батюшке, а он дал прочесть историю Иосифа, как братья завидовали пестрой одежде Иосифа, и поняла я, что корень ненависти моей — зависть, и тут я почувствовала умиление сердечное.

Однажды он подвел меня к иконам, поставил и сказал: "Читай "Богородицу", пока Она тебе не ответит: "Радуйся", а сам ушел. Я читаю с ужасом и думаю, как же это будет? И никакого ответа не слышу. Тут входит Батюшка и дает мне поцеловать свой наперсный крест. Тогда меня охватывает неизъяснимая радость.

Однажды в Холмищах Батюшка вынес блюдце с водой и ватку и стал, крестя меня, обмывать водой мое лицо. Я смутилась и подумала: не к смерти ли меня готовит? А на следующий день я помогала снимать с чердака обледенелое белье. Я стояла внизу, а мне передавали его сверху. Вдруг кто-то уронил огромное, замерзшее колом, одеяло, и оно ударило меня по лицу. Такой удар мог меня серьезно искалечить, но у меня на лице не оказалось даже синяка или царапинки. Я пошла к Батюшке и рассказала ему; он молча снова обмыл мне лицо таким же образом.

Иоанно-Предтеченский скит
Иоанно-Предтеченский скит. Современный вид.

Однажды я вхожу в Холмищах на его половину и слышу из прихожей, через запертую дверь, как Батюшка в приемной кого-то укоряет или что-то требует очень громким, грозным голосом. Мне стало странно и страшно. Это не походило на обычную манеру Батюшки, и я подумала: "Кому же это так достается?" Когда я прочла молитву, Батюшка открыл дверь. В комнате никого не было.

Батюшка часто говорил: "Когда я болен, я скорблю, а когда здоров — не умею пользоваться своим здоровьем".

О детях Батюшка говорил: "Если дитя в младенчестве сердится, то уже согрешает". "Чтобы дети не хворали, надо их чаще причащать".

"Чтобы избежать соблазна, надо смотреть прямо перед собой, а не косить по сторонам".

Раньше я часто совершала мысленно крестное знамение. Батюшка объяснил, что этого нельзя делать. "Если ты хочешь благословить какое-нибудь лицо или предмет, то можешь себе их представить мысленно, но крестное знамение совершать физическим движением". "Когда бьют часы — крестись, чтобы огражден был следующий час".

Как-то одна женщина написала Батюшке, что она страшно нуждается. Он заплакал: "Подумай, у ее даже хлеба нет".

"Все четыре стороны комнаты надо крестить перед сном".

Он позволил заочно брать у него благословение. Я спрашиваю: "Когда?" Он говорит: "Церковь молится утром, в полдень и вечером".

Однажды он подарил мне белую вышитую рубашку и велел ее носить. Я спрашиваю: "Батюшка, это смирительная рубашка?" А он смеется: "Нет, она благодатная". <...>

Как-то стою я на крыльце в Холмищах. Ко мне подходит Мария и передает от Батюшки носовой платок. После этого несколько дней я горько плакала из-за ссор с нею же, а Батюшка меня не принимал. Потом принял и дал мне прочесть, как одна игуменья получила от своего духовного отца платок в предзнаменование слез. <...>