Пиккио Р. История древнерусской литературы

вернуться

«РАСКОЛ» И ПРОТОПОП АВВАКУМ

Кризис Московской Церкви достиг своей кульминации в период между 1650—1670 г. Именно в это двадцатилетие, когда разрушается многовековое здание, особенно интенсивно обнаруживаются стремления сохранить его и реставрировать. Анализ причин такого стремительного заката не объясняет этого явления, выходящего за рамки желаний и поступков отдельных личностей. Споры патриарха с царем и внутренней церковной оппозицией — это всего лишь эпизод, значение которого ничтожно по сравнению с неудержимым потоком [283] истории, медленно набирающим силы для ниспровержения плотины традиционных институтов. Все партии стремились спасти Церковь и представляли себя защитниками ее духовного наследия: Патриарх со своими сторонниками хотел сделать ее достойной наследницей Византии, священники-антиреформисты были готовы к мученичеству, лишь бы осталось нетронутым славяно-христианское наследие, полученное Москвой от Киева. Царь Алексей Михайлович, который вел почти монашеский образ жизни, был воспитан в идеалах самодержавного панправославия, в связи с чем его политика экспансии на южнославянские территории и Константинополь представлялась как защита и поддержка истинной Церкви. Таким образом, упадок Slavia Orthodoxa характеризует не сознательное противоречие между светскими и церковными., а скорее внутренний распад того идеологического комплекса, который лежал в основе конфессиональной цивилизации Древней Руси.
После победы над Лжедмитриями и окончанием «Смутного времени» союз Церкви с монархией ознаменовался избранием в 1619 г. московским патриархом под именем Филарета Федора Никитича Романова (скончался в 1633 г.), отца юного царя Михаила. Филарет стал фактическим правителем страны. В свете триумфа династии Романовых в то время было трудно судить, насколько это означало поглощение духовной властью власти светской или наоборот. В некотором смысле речь шла о личном союзе. Филарет, будучи главой Церкви, официально носил титул «Великого государя», что, по крайней мере, формально указывало на то, что государь стоит над патриархом. Во времена Филарета царь находился под опекой главы Церкви. Такие отношения, прямо противоположные тем, что сложились в предыдущем веке между монархией и последователями Иосифа Волоцкого, содержали в себе зародыш двусмысленности, опасность которой обнаружилась в полной мере несколькими десятилетиями спустя. Филарет правил осторожно и вместе с тем энергично, но исключительность его положения привела к тому, что множество проблем, казалось, решенных в годы его правления, на самом деле были лишь отложены на более поздний срок. Уже в начале XVII в. в лоне московской Церкви остались живы противоречия между западными тенденциями польско-украинского происхождения и местными традициями. Идя навстречу местной стороне, Филарет выступил против западных тенденций, но в то же время он не остался безучастным к реформистским стремлениям, которые начинают выражать религиозные деятели и именитые архиереи. С одной стороны, священники противились призывам латинского христианства, с другой стороны, они восприняли многочисленные идеи греческой церкви. [284]
В 1652 г., когда высшую церковную должность получил под именем Никона монах из крестьян Никита Минов (1605—1681 г.), сущность проблем, которые стояли перед защитниками московского православия, не изменилась. Тем временем все более ощутимо стали проявляться противоречия общего характера между политической и религиозной культурами. Патриарх Никон не пользовался в начале своего духовного правления таким авторитетом, как Филарет. Однако он не хотел отказываться от титула и прерогатив «великого государя». Это привело к столкновениям с царем Алексеем Михайловичем. В 1658 г. Никон в знак протеста против вмешательства светской власти в церковные дела добровольно удалился в Воскресенский монастырь, надеясь, что этот жест создаст такую кризисную ситуацию, что сам царь будет вынужден склониться перед его волей. Однако его расчеты оказались ошибочными. Алексей Михайлович не призвал патриарха, и в конце концов низложил его с патриаршего престола на Церковном соборе 1666—1667 г. Так угасла последняя мечта на церковное правление в Московии. После Никона, вплоть до окончательных реформ Петра Великого, все больше набирала силу светская власть.
Столь же неудачной оказалась политика Никона внутри самой Церкви. Желая поднять русское православие до уровня православия всемирного, он осуществил ряд литургических реформ, направленных на устранение расхождений с обрядом греческой церкви. Эти расхождения существовали в течение двух веков со времени объявления московской Церкви автокефальной. По плану Никона и его ближайших соратников (среди которых прежде всего следует назвать грекофила Епифания Славинецкого), «грецизация» должна была узаконить стремление московского патриарха рано или поздно занять патриарший престол в Константинополе. В этом плане политика Церкви и политика государства совпадали в устремлении к общей цели, предвосхищая русский панславинизм XIX в. Именно это совпадение интересов Церкви с устремлениями самодержца вызвало мощную оппозицию русских священников, для которых вера предков являлась прежде всего выражением местной духовной традиции. Церковные реформы Никона были одобрены Собором 1656 г., но многие противники не отказались от борьбы и отошли от официальной Церкви. Так возник великий «раскол», противопоставивший московскому патриарху независимую церковь, по сей день существующую и верную дониконовским идеалам. Сторонников «раскола» стали называться «раскольниками», а также «староверами» (старообрядцами), то есть «принадлежащими к старой вере». Они отказывались признавать литургические книги с внесенными Никоном изменениями, креститься двумя перстами вместо трех, класть земные поклоны по греческому образцу и т. д. Как во время [285] первого религиозного спора между последователями Иосифа Волоцкого и Нила Сорского, вокруг богословских и литургических вопросов развернулась широкая дискуссия, отразившая политическую и социальную нестабильность общества. К староверам примыкала часть консервативной знати, различные круги зарождающейся городской буржуазии, и в частности купечество, и некоторые слои крестьянства, именно в эти годы потрясенного многочисленными бунтами, вылившимися в 1667—1671 г. в могучее восстание под руководством Степана Разина. "Староверы с героическим упорством боролись против реформ Никона. Их духовные вожди, такие, как протопоп Аввакум, приняли мученичество, не отказавшись от своей веры.
Из всех движений, характеризовавших церковную культуру Московии второй половины XVII в., староверы, безусловно, выступали как сторонники сохранения традиций. Именно в их среде необходимо искать модель консервативной культуры, породившей в противовес вышеуказанным новаторским течениям литературу «старого стиля». Только люди такой закалки, как Аввакум, для которых любое нарушение устоявшихся в веках священных норм было равносильно отступничеству, могли проявить такую приверженность старому языку и старым текстам, в то время как официальная Церковь, потесненная светской властью, и по инициативе своего верховного пастыря, стала обретать греческие и латинские формы. Именно анализ старообрядческой литературы дает нам неопровержимые доказательства упадка литературной культуры.
Старообрядцы вступили в длительный спор с московским патриархом и затем обратились непосредственно к верующим, стремясь оправдать и защитить свою «старую веру». Страстными защитниками истинной веры, отвергнутой, по Аввакуму, «антихристом» Никоном, написано много. Но эти тексты, по нашему мнению, лишены той выразительной силы, которая позволила бы их считать фактом литературы. Идеологически и стилистически они отражают скорее беспомощную враждебность к новой культуре, а не сознательную верность традиции. Чаще всего в их суровой критике отсутствуют концептуальные основы, а имеется лишь эмоциональный протест. Хотя их оппозиция официальной Церкви оправдана «предательством» высших священнослужителей, пользующихся греческими и латинскими текстами, их аргументы нередко основаны на источниках столь же сомнительного происхождения. Показателен в связи с этим успех, которым пользовался среди сторонников раскола так называемый «Бароний» — т. е. компендиум «Annales Ecclesiastici» Барония, появившийся в начале XVII в. под редакцией польского Иезуита Петра Скарги, а во второй половине XVII в. переведенный с [286] польского на русский и тут же распространившийся в Московии в большом количестве списков. Благодаря тем же староверам, в славянском православии получил право гражданства труд некоего кардинала римской Церкви, переработанный одним польским иезуитом. И здесь нельзя говорить о кратковременном явлении: еще во второй половине XVIII в. «Бароний», проникший из России в южнославянские земли, являлся образцом и источником для болгарского монаха Паисия из Хилендара.
Несмотря на бедность многих письменных памятников периода начала раскола, страстная деятельность староверов не прошла бесследно. Их первый мученик и духовный вождь Аввакум оставил нам многие страницы, которые по силе выражения и своеобразию стиля можно отнести к лучшим творениям допетровской эпохи. Прежде всего это его «Автобиография», вызывавшая восхищение у писателей нового времени от И. С. Тургенева до М. Горького. Аввакум, однако, не является «древнерусским» писателем в том смысле, в котором этот термин применялся по отношению ко всей литературной традиции XI—XVII в. Он создал новый язык, в основе которого лежали идеалы, отличные от идеалов Иллариона Киевского, Софония Рязанца, Епифания Премудрого, Вассиана Патрикеева или Максима Грека. Аввакум восстал против официальной Церкви, обратился непосредственно к народу. Он не стремится к изысканному стилю и изъясняется простым языком, не используя ученую лексику и избегая тонкостей «плетения». Он стал новатором благодаря своему оппозиционному отношению к официальной Церкви. И тот факт, что ярый защитник «старой веры» отделяет себя от славянской церковной традиции, очень знаменателен. Духовное состояние общества, которое мы вкратце охарактеризовали, описав кризис эпохи Никона, находит в литературе наиболее яркое свое подтверждение: и реформаторы, и «консерваторы» принадлежат отныне к обществу, не приемлющему законов, выработанных Slavia Orthodoxa, и — сознательно или нет - нацелены в будущее.
Аввакум Петрович (1620 или 1621-1682 г.) был сельским священником родом из Григорово, деревни близ Нижнего Новгорода. С самого начала своей церковной деятельности он обнаруживал такую фанатичную нетерпимость к любым проявлениям «светской» жизни, что даже его прихожане, коллеги и начальство старались избавиться от него. Как и его друг Иван Неронов (1591—1670 г.), который боролся с ним вместе против Никона, Аввакум был обуреваем священной страстью везде видеть грех и тень дьявола. В 1647 г. в Москве он приобретает некоторую известность в кругах защитников Церкви, которых собрал вокруг себя царь Алексей Михайлович. Идеалом Аввакума был возврат к наиболее жестким догмам православного [287] средневековья. Отсюда и постоянная критика любого проявления светской жизни (полные яств столы, музыка, фокусники, современная одежда были для него тоже святотатством). За решительную оппозицию реформам Никона Аввакум был в 1653 г. сослан в Сибирь.
Он привык страдать за свои идеалы: его били, проклинали, изгоняли люди, которым он слишком настойчиво напоминал о долге истинного христианина. В Сибири, куда за ним последовала верная жена Анастасия Маркова, он с невиданной стойкостью сносил унижения и мучения. В 1662 г., после падения Никона, Аввакума отзывают в Москву, но в который раз из-за своего решительного осуждения официальной Церкви, изменений в литургии, оставшихся в силе и после ухода Никона, и принятых при дворе «немецких обычаев», он опять попадает в немилость. Его пропаганда представляла опасность также потому что приобретала немало сторонников среди дворянской оппозиции (в их числе и известная боярыня Морозова). Осужденный и лишенный сана в 1666 г. Аввакум был заключен в тюрьму в Пустозерске, где продолжал свою деятельность, направляя многочисленные послания своим сторонникам по вере. В 1682 г. он был сожжен.
Плодовитый писатель Аввакум оставил более семидесяти произведений, в большинстве своем резко полемических. Последний период его жизни, проведанный в Пустозерской тюрьме, был посвящен написанию теоретических трактатов о доктрине старообрядчества, а также автобиографического сочинения. Из всех произведений протопопа Аввакума особый интерес представляет уже упомянутая «Автобиография» под названием «Житие протопопа Аввакума, им самим написанное».
В кратком предисловии автор говорит о сознательном отказе от церковнославянской литературной традиции и об использовании народных языковых форм, что уже отмечалось нами выше: «По благословению отца моего старца Епифания писано моею рукою грешною, протопопа Аввакума, и аще что реченно просто, и вы господа ради, чтущии и слышащии, не позазрите просторечию нашему, понеже люблю свой русской природной язык, виршами философскими не обыкъ рѣчи красить, понеже не словес красныхъ Богъ слушает, но дѣлъ наших хощет»+.
+[ПЛДР: ХѴII век. Кн. вторая. С. 454]
Аввакум - «писатель» в современном смысле этого слова именно потому, что отходит от застывших литературных форм, легко и непринужденно владея языком. Весь рассказ о его жизни передан «разговорным стилем», без риторических выкрутасов. Религиозный комментарий, который фанатичный приверженец Бога постоянно [288] вставляет в рассказ, звучит как самовыражение мистической души, а не как абстрактное изложение религиозной доктрины. Физические страдания и душевные переживания вплетаются в единый сюжет реалистичного автобиографического повествования:  «Егда ж розсвѣтало в день неделный, посадили меня на тѣлѣгу, и ростянули руки, и везли от патриархова двора до Андроньева монастыря и тутъ на чепи кинули в темную полатку, ушла в землю, и сидѣл три дня, ни елъ, ни пилъ; во тмѣ сидя, кланялся на чепи, не знаю - на восток, не знаю - на запад. Никто ко мнѣ не приходи, токмо мыши, и тараканы, и сверчки кричат, и блох довольно. Бысть же я в третий день приальчен, - сирѣчь есть захотелъ, и послѣ вечерни ста предо мною, не вѣмъ - ангель, не вѣмъ — человѣкъ, и по се время не знаю, токмо в потемкахъ молитву сотвориль и, взявъ меня за плечо, с чепъю к лавке привелъ и посадил и лошку в руки дал и хлѣбца немношко...»+
+[ПЛДР: ХѴII век. Кн. вторая. С. 360]
По приказу высшей власти и по злобной прихоти рьяных исполнителей Аввакума часто били до крови. Вера в Бога помогала ему стойко выносить страдания, и каждый удар запечатлевался в его памяти как знак духовной избранности, как мистический символ. В рассказе об этих жестоких эпизодах его жизни присутствует внутреннее удовлетворение, так как вся жизнь истинного христианина есть, по его мнению, борьба с дьяволом, со звериным началом в человеке: «У вдовы начальник отнял дочерь, и аз молих его, да же сиротину возвратит к матери. И он, презрѣвъ моление наше, и воздвиг на мя бурю, и у церкви, пришед сонмомъ, до смерти меня задавили. И аз лежа мертвъ полчаса и болши, и паки оживе Божиим мановением. И
онъ, устрашася, отступился мнѣ девицы. Потом научил ево дьяволь: пришедъ во церковь, бил и волочиль меня за ноги по землѣ в ризах, а я молитву говорю в то время. Та же инъ начальник, во ино время, на мя разсвирепѣл, - прибѣжав ко мнѣ в дом, бив меня, и у руки огрыз персты, яко пес, зубами. И егда наполнилась гортань ево крови, тогда руку мою испустил из зубовъ своих и, покиня меня, пошел в дом свой. Аз же, поблагодаря Бога, завертѣвъ руку платомъ, пошел к вечернѣ. И егда шел путем, наскочил на меня он же паки со двема малыми пищалми и, близь меня бывъ, запалил ис пистоли, и Божиею волею на полке порох пыхнул, а пищаль не стрелила. Он же бросил ея на землю и из другая паки запалил так же — и Божия воля учинила так же: и та пищаль не стрелила. Аз же прлѣжно, идучи, молюсь Богу, единою рукою осенил ево и поклонился ему»+.
+[ПЛДР: ХѴII век. Кн. вторая. С. 356-357]
Когда из России жизненные перипетии Аввакума переносятся в Сибирь, рассказ становится более приключенческим и приобретает [289] колорит романа. Ни суровая природа, ни бурные реки, ни дикие звери, ни жестокость людей (особенно драматичными были отношения Аввакума с местным сатрапом Афанасием Пашковым) не могли поколебать веру непокорного священника. Внутренняя убежденность и героическая интонация обусловили тот особый резонанс, который вызвала «Автобиография» у читателя эпохи романтизма.