Пиккио Р. История древнерусской литературы

вернуться

Скрытая сокровищница русского фольклора

Открытие неожиданно богатого поэтического мира в песнях, легендах, поговорках, обрядах, загадках, сохранившихся в устной народной традиции, представляет собой одно из наиболее существенных завоеваний современной русской культуры. Положительное отношение к анонимному творчеству необразованного слоя характерно отличает культуру XVIII и XIX в. от древней культуры Slavia Orthodoxa. Для того чтобы ученые круги обратили внимание на непреходящую ценность прекрасных образов, полученных в наследство от эпоса и сказок, рассказываемых в крестьянской среде, должна была произойти духовная революция, и независимое эстетическое чувство должно было возобладать над религиозным утилитаризмом Церкви.
Формы и ритмические тенденции эпических песен уже в первые века христианской Руси входили в письменные произведения (от «Повести временных лет» до «Слова о полку Игореве»), но эти спорадические контакты почти не поколебали барьера, воздвигнутого церковной культурой для защиты цитадели своей доктрины. Литература Slavia Orthodoxa выражала духовный аристократизм духовенства и знати, которая считала ее идеологическим инструментом своего господства. Вне Церкви, ее священного языка и ее законов в Древней Руси существовал лишь грех и мрак язычества. Поскольку понятие «литература» отождествлялось, главным образом, с понятием священной истории (точнее, с историей славянского христианского народа, его князей по библейскому образцу), «писатели» могли использовать песни и легенды только как исторические «документы». Очень часто это народное влияние на разработку славяно-христианской истории Руси проходило через фильтр апокрифической литературы, переведенной с греческого языка и только частично питаемой местными мотивами. Более тесный контакт языка «религиозной родины» (православные славянские страны от России до Балканского полуострова) и этно-политической родины стал возможным, когда светский элемент освободился от Церковной опеки. Отметим также появление в конце века Ивана Грозного таких текстов, как, например, «Сказание о киевских [300] богатырях», в которых герои народного эпоса действуют в типичных условиях Московии XVI в. Процесс «освобождения от влияния церкви» продолжается в XVII в. в силу ее внутреннего кризиса. Однако только в эпоху петровских реформ предубеждения ученых слоев общества по отношению к необразованным окончательно уступают место более современным воззрениям. Таким образом, в середине XVIII в. дремлющие в «глубине» русской духовности мотивы, в течение многих веков никому не известные или преследуемые как «мирские», обрели значимость и литературную обработку в силу эстетических требований. Пройдет еще столетие, и в эпоху романтизма эти мотивы станут предметом нового культа как «национальные».
Таким образом, поэтическое наследство, сохранившееся в фольклоре, представляется нам полностью спроецированным на духовную панораму современной России. Древнерусская литература его не знала или избегала. Даже агиографические тексты XIV в., которые в феодальном партикуляризме эпохи татарского господства более охотно использовали легендарные мотивы и местные языковые формы, были по большей части переписаны в период славянского православного Возрождения учеными и такими «наднациональными» авторами, как Пахомий Логофет. Однако современные исследователи стремятся рассматривать устную традицию не только как вдохновительницу новой литературы, но также в тесной связи с историей, как художественное выражение древнерусской культуры, параллельно с книжной литературой и одинаково достойную внимания.
Несмотря на неоспоримые успехи русских историко-филологических исследований, периодизация «русской народной литературы» еще сегодня представляется крайне неопределенной. Только путем гипотез и предположений мы можем отнести к той или иной эпохе формирование эпических мотивов и стилистических форм. В большинстве случаев мы должны основываться на хронологических указаниях, являющихся результатом ссылок на события и личности, распознаваемые в плане истории, политики и культуры, но не в плане художественной эволюции. Так, например, песни, в которых рассказывается о киевском князе Владимире, вызывают у нас в памяти образ первого христианского правителя Руси, но редко Владимир предстает перед нами как «персонаж» в четких границах повествовательной точности и вымысла, локализованного во времени и пространстве. Герои эпопеи о Владимире становятся вневременными символами, сражаются с печенегами, половцами, татарами и своими деяниями способствуют укреплению Московии XVI—XVII в. Для их характеристики в песнях слишком мало намека на факты, отраженные в летописях. В мгновение, которое протекает с того момента, как [301] стрела оторвется от лука и поразит цель, поэтический вымысел может охватывать целые века. Дрожание тетивы и свист стрелы уже могли выразиться в поэтических образах и ритмах героического стиха на заре киевского общества, в то время как выбор траектории и вонзания стрелы в тело противника Веры или христианского рыцаря могут отражать различные фазы переработки и даже отдельные нововведения более позднего певца. Поговорки, пословицы, молитвы о хорошем урожае, свадебные обряды и похоронные ритуалы содержат в себе одновременно элементы язычества и христианские литургические формулы. Их история может быть восстановлена в общекультурном плане, но литературно все эти анонимные элементы обретают конкретность только в самом тексте, в том виде, в каком этот текст дошел до наших дней. В отсутствие более древних текстов «устной литературы», сохранившихся только в памяти безвестных сказителей и вместе с ними навсегда похороненных, мы лишены главных основ, на которых зиждется история русского народного поэтического наследия.
Проблемы, с которыми в связи с этим сталкиваются филологи и историки, занимающиеся восточнославянской культурой, аналогичны и часто совпадают с вопросами, которые встают перед исследователями народной традиции других регионов. Что касается русской традиции, то они усугубляются недостаточным знанием истории языка. В связи с тем, что книжная традиция использовала завезенный и никогда полностью не «национализированный» язык, письменные памятники дают нам только незначительные и неполные данные о народном языке русского средневековья. Отмечая постоянные лексические и морфологические архаизмы в тексте, записанном с живого голоса одного из сказителей в XVIII или XIX в., по сравнению с современным русским языком, трудно соотнести их с первоисточником и приурочить к определенному времени. Изучение техники устной передачи наиболее типичных произведений может помочь нам выявить особые закономерности образования выразительных форм и отделить эти стабильные и поэтому, вероятно, более древние элементы от подвергшихся обновлению впоследствии. Речь, однако, возможно, идет о гипотезах, недостаточно подтвержденных доказательствами, которые мы могли бы почерпнуть из исторической лингвистики. Многие формы русской народной речи были записаны только в позднюю эпоху, но это не исключает возможности их длительной жизни еще и в эпоху средневековья. Если случается их встретить в стилистических формах, древность которых вызывает сомнение, то для восстановления хронологических рамок необходимо использовать мнение этнологов, политических историков, этнографов: чаще всего необходимо отказаться от оценки [302] текста как такового - основного элемента любого критического или историко-литературного исследования — и рассмотреть историю содержания и культурные истоки этого текста. Когда совокупность исследований по фольклористике показывает нам, например, что некоторые ритуальные песни, еще и сегодня встречающиеся у русских крестьян или отмечавшиеся этнографами менее века назад, повторяют древнейшие дохристианские формы, только частично испытавшие на себе влияние православной литургии, мы не можем прийти к твердому заключению о возрасте этого текста, если не располагаем языковыми сведениями, которые бы свидетельствовали о том, когда данные слова зафиксировались в дошедшей до нас форме. Если в конечном итоге неопределенность текстовой традиции ставит под сомнение хронологию большей части древнерусской книжной литературы, то в отношении воссоздания «истории» наиболее древней народной литературы проблема становится еще более сложной.
Отсутствие интереса русской культуры к поэтическому народному творчеству подтверждается тем, что до конца XVIII в. не было ни сборников, ни отдельных переработок песен и легенд, распространяемых в деревнях и городах сказителями, скоморохами и странниками. Первому опыту создания такого сборника мы обязаны англичанину Ричарду Джеймсу, посетившему в 1619—20 г. Архангельск и записавшему различные произведения устного народного творчества эпохи Смутного времени. Подобный интерес со стороны русских возник только многие годы спустя (не считая нескольких отдельных записей конца XVII в.). К 1770 г. уральский казак Кирша Данилов собрал различные песни Западной Сибири по заказу П. А. Демидова, одного из представителей большой семьи промышленников Дальнего Востока России. Сборник Кирши Данилова, опубликованный впервые А. Ф. Якубовичем в 1804 г., получил известность только в эпоху романтизма XIX в. Так что русская «народная литература» представляется в собственном смысле слова отражением движения, которое было начато в Англии и вышло на международную арену с поэмами Макферсона, вскормленного в Германии исследованиями Гердера, Иоахима фон Арнима и Клеменса Брентано. Оно получило высшее развитие в творчестве Вильгельма и Якоба Гриммов. Россия создала авторитетную школу исследователей традиций устного народного творчества. Сначала они изучались под влиянием философии Шеллинга, которая во многом питала романтический национализм славянофилов. Затем в среде сложного идейного течения, породившего народничество. Наконец, это направление развивалось, благодаря набирающему силу филологизму конца XIX и XX в. — уже во имя эстетических идеалов, выдвинутых неоромантиками, и согласно принципам марксистского учения. [303]
Благодаря стараниям этих исследователей в настоящее время читателю доступны несколько тысяч опубликованных текстов. В попытках вырвать у прошлого скрытые сокровища древней поэзии, не зафиксированной в литературе, чередовались поколения филологов и историков: от Калайдовича до величайшего русского поэта А. С. Пушкина и В. Г. Белинского, от П. В. Киреевского до П. Н. Рыбникова, от В. И. Даля и А. Ф. Гильфердинга до Ф. И. Буслаева и О. Ф. Миллера, Л. Н. Майкова, М. Г (?). Халанского, В. Ф. Миллера, А. Н. Веселовского, вплоть до современных специалистов, таких, как Н. П. Андреев, Ю. М. Соколов, В. Я. Пропп, П. Г. Богатырев, Р. Якобсон и других.
В научной традиции русских фольклористов как в зеркале отражаются различные тенденции европейских школ, от «мифологической», гриммовской (Ф. И. Буслаев, А. Н. Афанасьев, О. Ф. Миллер) до школы «культурных миграций» (прежде всего A.    Н. Веселовский), «антропологической» (также А. Н. Веселовский) и «исторической» (последние две представлены В. Ф. Миллером и B. А. Келтуялой).
В целом, однако, необходимо сказать, что любовь русских к народной поэзии и желание облагородить ее, чуть ли не противопоставив ее книжной, находит особое выражение. Причины этого необходимо искать, с одной стороны, в относительной бедности древней письменной литературы (прежде всего по сравнению с великими западными литературами) и в желании соединить средневековое наследие с неподдельными поэтическими голосами народа и, с другой стороны, в действительном богатстве устного наследия, в особенности восточнославянского эпоса.
Однако, отказываясь от воссоздания действительной истории русского народного поэтического творчества, нам следует рассмотреть в общей панораме наследие песен и устных сочинений, которые с уверенностью можно отнести к эпохе, предшествующей XVIII в. Наряду с книжной литературой это анонимное и долгое время игнорируемое сокровище представляет собой послание, дошедшее до нас из средневековья. Современная эпоха научилась искать отклики Древней Руси, рассматриваемой в исторической перспективе синтеза и идеально унифицированной в единственной духовной стадии, охватывающей, помимо веков христианства, эпоху язычества, в которой персонифицировались первые мифы.
Не весь матерйал, собранный этнографами, представляет интерес для литературы. Коснемся поэтому только крестьянских песен, связанных с севом, вспышкой, сбором урожая, сменой времен года и т. д., со свадебными и похоронными ритуалами, заклинаниями, поговорками и загадками. Хотя в них нередко и светится жемчуг [304] перенесенных переживаний и тонкого изящества, их ценность как «документа души народа», безусловно, превосходит их поэтическое значение. Обратное мы наблюдаем в эпических и исторических песнях, так называемых «духовных стихах» и сказках. Здесь богатство тематики и интонаций представляется продуктом творческой фантазии народных поэтов и складывается в определенные «жанры» литературы, не зафиксированной на бумаге, но в равной степени отшлифованной, обогащенной поэтами и, кроме того, прошедшие через многовековой критический отбор народной аудитории.

Источники и исследования см. на сайте Фундаментальная электронная библиотека "Русская литература и фольклор" (ФЭБ) раздел Фольклер.